Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 35

— Немедленно, — строго сказал я. — На пол.

Феликс мгновенно сел на подоконник.

Паскаль сходил вниз дольше, и было видно, что посадка даётся ему тяжелее взлёта. Он опустился на стол, сложил крылья тремя движениями, поморщился и убрал их обратно под кожные складки на боках, где они и лежали всё это время.

Ксюша стояла в дверях с открытым ртом.

— Ты умеешь летать, а ведь раньше ты только изредка с их помощью прыгал, — сказала она.

— Я хамелеон, — гордо заявил Паскаль. — А не курица.

Смолина подняла с пола коробку и поставила её на место.

— Разбираем, — сказал я. — Из-за чего драка?

— Из-за бутерброда, — сказал Феликс. — Который был оставлен на посту и, следовательно, относится к имуществу учреждения.

— Который лежал в контейнере, — сказал Паскаль. — Брошенном. Всё, что брошено посреди стационара, принадлежит тому, кто первым до него дошёл. Это не воровство, это находка.

— Бутерброд был с колбасой, — уточнил Феликс.

— И что?

— Ты вегетарианец, — сказал комендант. — Ты объявил об этом при свидетелях. Такой же как и я!

Паскаль помолчал.

— Я объявил, что не ем мясо в присутствии Нюши, — сказал он. — Это разные вещи.

Ксюша фыркнула и вышла в коридор, чтобы не мешать.

Я сел на табурет напротив стола.

Спрашивать я собирался про другое, этот вопрос крутился у меня в голове с той минуты, как раскрылись крылья.

— Паскаль, — сказал я. — Почему ты их прячешь?

— В смысле? — спросил он.

— Ты живёшь здесь третий месяц, — сказал я. — Я тебя осматривал, оперировал, держал тебя в руках. Я знал про складки на боках и считал их кожными. Ты редко показывал мне крылья и кому-либо ещё в этой клинике.

Паскаль поёрзал на столе.

— Они втягиваются, — сказал он.

— Куда? — спросил я.

— В складки, — сказал он. — Целиком. Так теплее. Спать с ними снаружи невозможно, они мёрзнут и вообще мешаются, а сложенные они лежат вдоль рёбер и не занимают места. У нас все так делают.

— Кто все? — спросил я.

— Мой вид, — сказал Паскаль. — Кто бы он ни был.

— А развернуть крылья?

— А развернуть долго и больно, — сказал он. — Там мышцы, которые в сложенном состоянии стоят месяцами. Их сводит. После вот такого, — он мотнул головой в сторону потолка. — Я потом сутки хожу боком и ною. Поэтому я их без крайней нужды не достаю.

— То есть ты можешь взлететь в любую минуту, — сказал я.

— Могу, — ответил Паскаль. — Просто не хочу.

Дальше он говорил что-то ещё, Феликс ему возражал, а я сидел на табурете и смотрел на его бока, под которыми теперь ничего не было видно.

Мысль пришла целиком.

Той ночью Паскаль прошёл сорок пять минут по городу пешком. По асфальту, бордюрам, через пустырь с битым кирпичом, и когда мы его нашли, когти на передних лапах были стёрты до крови.

У него всё это время были рабочие крылья.

Он мог подняться над первым же забором, срезать пустырь по прямой, и, судя по тому, что я видел, долетел бы вдвое быстрее и целым.

Он шёл ногами.

Дальше я разложил остальных, и все сходилось.

Нюша шла шесть часов на копытцах, хотя свинья такого размера способна на короткий рывок, которым при желании сбивают с ног человека. Она не бежала. Асфальт за парком сбил подушечки на всех четырёх лапах, ровно, без единого пореза. Войлочный сурок копает и пролезает в щель шириной с ладонь, и ни того, ни другого он в ту ночь не делал.

Мшистый прошёл свою дорогу и лёг в кустах.

Ни один из них ничего не использовал, кроме простой ходьбы.

— Кирилл! — позвал я. — Дай блокнот.

Денисов принёс.

Я это записал.

«Паскаль имеет функциональные крылья. Скрывает по бытовым причинам. В ночь эпизода прошёл маршрут пешком, крыльями не пользовался».

«Нюша, шагом. Тапок, шагом, лапы стёрты равномерно. Мшистый, шагом».

«Ни один зверь под сигналом не применил специальную моторику, доступную ему в обычном состоянии».

«Вывод: сигнал управляет только базовым движением. Он умеет вести, но не умеет пользоваться зверем».

Я перечитал последнюю строку.

Радости она мне не принесла, потому что означала две вещи сразу. Первая, та штука не всесильна, она грубая, и это хорошая новость. Вторая, сложного ей и не требуется, ей достаточно, чтобы зверь дошёл.

— Это важно? — спросил Денисов, заглядывая через плечо.

— Очень, — сказал я и закрыл блокнот. — Но сегодня мы этим не занимаемся.

— Но вы же только что… — начал Денисов.

— Записал, — сказал я. — Записал и убрал. Сегодня обычный день, я обещал.

Из холла донёсся голос Любови Степановны.

— Михал Алексеич! — крикнула она. — Тут письмо из ведомства!

Конверт лежал на стойке.

Плотный, серый, с оттиском вместо марки.

— Откуда? — спросил я.

— Курьер утром привёз, — сказала Люба. — Я в ящик положила и забыла, ей-богу, забыла.

Денисов аккуратно вскрыл конверт. Он читал, я видел, как у него меняется лицо, сначала оно стало сосредоточенным и внимательным, а после с него ушёл весь цвет.

— Уведомление, — сказал он.

— Читай вслух, — велел я.

— «Ответ на запрос номер один принят к рассмотрению, — прочитал Денисов. — Установлено, что документ подписан ненадлежащим лицом. Требуется переподача за подписью руководителя учреждения. Ответ, подписанный заместителем, к рассмотрению не принимается».

В холле стало тихо.

— И что это значит? — спросила Ксюша.

— Это значит, что четыре дня работы можно выбросить, — сказал Денисов.

Он положил лист на стойку и снял очки, и вот тут он взорвался.

— Подпись правильная! — сказал Денисов. — Михаил Алексеевич, подпись абсолютно правильная. У меня оформлена доверенность на представление интересов учреждения в надзорных органах, она подписана вами, заверена, копия приложена к пакету третьим листом. Третьим! Я специально положил её сразу после сопроводительного, чтобы они не искали!

— Значит, не посмотрели, — сказал я.

— Да, — согласился он. — Это ошибка их канцелярии. Стопроцентная ошибка канцелярии, и по этой ошибке мы теряем время, потому что срок исчисляется с даты подачи, а подача признана недействительной.

— Сколько осталось? — спросил я.

Денисов посмотрел на календарь.

— Семь дней, — сказал он. — Было восемь.

Он сел за стойку, придвинул чистый лист и снял колпачок с ручки.

— Я буду отвечать, — сказал он.

Отвечал он сорок минут.

Я за это время принял двоих и выписал направление на анализ, и каждый раз, проходя через холл, видел одно и то же, Денисов сидит над листом и переписывает абзац заново.

Задача у него была из самых неблагодарных. Указать чиновнику на его ошибку, не дав ему ни единого повода обидеться. Каждое слово в таком письме взвешивается дважды, потому что от него зависит, ляжет бумага сверху стопки или в самый низ.

— Готово, — сказал Денисов. — Слушайте. «Направляем повторно. Одновременно обращаем внимание, что доверенность на право подписи, оформленная в соответствии с пунктом четвёртым, приложена к первичной подаче листом три и, вероятно, не была учтена при регистрации входящего. Просим при рассмотрении принять во внимание дату первичной подачи».

— Хорошо написано, — сказал я.

— Три часа сэкономил бы, если бы они читали приложения.

В дверях ординаторской возникла Любовь Степановна с двумя чашками.

Одну чашку она поставила Денисову, вторую себе, посмотрела на исписанный лист и покачала головой.

— Ой, Кирилл Андреич, — сказала она. — Да шо вы мучаетесь.

— Я не мучаюсь, — сказал Денисов. — Я формулирую.

— Та я вижу, як вы формулируете, у вас уже вон третий листок в корзине, — сказала Люба. — Слухайте сюда. У меня там Леночка сидит.

— Где сидит? — спросил он.

— В канцелярии ихней, — сказала Любовь Степановна. — Мы с ней весной рассадой менялись, она мне помидоры, я ей перец сладкий. Хорошая женщина, у неё внучка родилась в марте.

Денисов посмотрел на неё поверх очков.