Лекарь Фамильяров. Том 12 (СИ) - Молотов Виктор - Страница 34

— Нас или его? — спросил парень.

— Всех.

— Артём. Это Даша. А это Бублик, — сказал парень.

— Открывайте Бублика, — указал я.

Даша откинула крышку переноски, и я выдохнул, не успев себя остановить.

Из переноски на меня смотрел совершенно обычный пушистый пет. Тёплый бытовой вид, каких в городе десятки тысяч, с круглыми глазами и с той упитанностью, которая говорит о хозяевах больше любого анамнеза. Нет эфирного рисунка, отметин и намёка на лабораторию.

Такой зверь физически не способен произнести человеческое слово, у него для этого нет аппарата.

— Так, — сказал я. — А теперь объясните мне, в каком смысле он перестал разговаривать.

Артём полез в рюкзак и достал общую тетрадь.

Она была толстая, в клетку, с обтрёпанными углами, он открыл ее с середины, где страницы уже разбухли от чернил.

— Вот, — сказал он. — Мы месяц вели.

Я взял тетрадь.

На развороте от руки была расчерчена таблица. Слева одна графа, справа другая, дата сверху. Слева шли звуки, записанные так, как их услышали: «мрр-мрр, два коротких», «уууу, одно длинное, к концу выше», «пф, через нос». Справа стояла расшифровка.

«Два коротких мрр, хочет есть».

«Одно длинное ууу, к концу выше, хочет на руки».

«Пф через нос, недоволен, но не сильно».

«Мрр длинное с перерывом, просит открыть балкон».

Дальше шли уточнения другим почерком, женским: «проверено 14-го, подтвердилось», «а вот это не всегда, три раза из пяти».

Записи шли ежедневно, месяц подряд, без пропусков. К третьей неделе появился столбец «сомнительные», куда они складывали то, в чём не были уверены.

— И три дня назад всё кончилось, — сказала Даша. — Он молчит. Совсем.

— Он и раньше молчал иногда, — сказал Артём. — Но чтобы три дня подряд ни звука, такого ни разу не было.

— Ест? — спросил я.

— Ест, — сказала Даша. — Только очень медленно. И осторожно как-то.

— Понял, — сказал я. — Смотрим.

Осмотр я начал с общего, как всегда, и уже на третьей минуте знал, куда идти дальше.

Зверь был здоров. Сердце ровное, дыхание чистое, живот мягкий, вес даже избыточный на пару сотен граммов.

А когда я взялся за морду и попробовал раскрыть ему челюсти, он упёрся спокойным и определённым нежеланием, я сразу отпустил, взял налобник, попросил Дашу подержать и зашёл со стороны щеки.

Всё было видно с первого взгляда.

Слева, на верхней челюсти, десна над третьим зубом вздулась и покраснела, и по краю шла узкая полоска гноя. Зуб при лёгком нажатии двинулся. Зверь дёрнул головой.

— Нашёл, — сказал я и выпрямился.

— Что там? — спросил Артём.

— Воспаление десны и подвижный зуб, — сказал я. — Скорее всего, началось с застрявшей травинки или щепки, дальше присоединилась инфекция. Ему больно.

— А голос? — спросила Даша.

— А голос тут ни при чём, — сказал я. — Урчание и попискивание идут на резонансе, у него при этом работает вся передняя часть морды. Когда там воспаление, каждый звук отдаёт в зуб.

Артём и Даша посмотрели друг на друга.

— То есть это просто зуб, — сказал Артём.

— Просто зуб, — подтвердил я. — Гель на десну три раза в день, пять дней. Через пять дней приходите, снимем камень и решим по этому зубу, останется он или нет. Гель стоит триста сорок рублей, чистка две тысячи.

— И он опять начнёт? — спросила Даша.

— Дня через два, — сказал я. — Может, раньше.

Они помолчали.

Я ждал благодарности, а получил другое, и понял это по тому, как Даша закрыла тетрадь и стала убирать её в рюкзак, стараясь не смотреть на Артёма.

— Значит, словарь не нужен, — сказал Артём.

— В каком смысле? — спросил я.

— Ну мы же думали, — сказал он и запнулся. — Мы думали, он у нас особенный. Что он правда говорит, просто по-своему. А это, получается, он просто урчит. Как все.

— Мы месяц сидели, — тихо сказала Даша. — Каждый вечер.

Вот здесь я отложил карту.

В прошлой жизни через мои руки прошло столько хозяев, что я потерял им счет, помню из них немногих. Тех, кто врал про кормление. Женщину, которая держала кота на весу, чтобы не помять пальто.

Тех, кто месяц вёл тетрадь, я не помню ни одного.

— Артём, Даша, — сказал я. — Послушайте меня внимательно.

Они подняли головы.

— Ваш словарь не про речь, — продолжил я. — Он про то, что вы месяц каждый вечер садились и смотрели на своего зверя. Слушали его. Записывали, проверяли себя, отдельно отмечали то, в чём сомневались. Вы вели наблюдение, и делали это лучше, чем половина людей с профильным образованием.

— Так он же всё равно не говорит, — сказал Артём.

— Не говорит, — согласился я. — Зато вы заметили, что он замолчал, на третий день. Понимаете, что это значит?

— Что? — спросил Артем.

— Что вы принесли его с воспалением, которое обычно приносят через две недели, когда зверь уже не ест и опухла половина морды, — сказал я. — Ваш пришёл сегодня, и через пять дней он будет здоров. Сделал это не гель, это сделала ваша тетрадь.

Даша посмотрела на рюкзак, куда только что убрала тетрадь.

— Тетрадь ведите дальше, — сказал я. — И принесите её мне через пять дней, я посмотрю, что изменилось в звуках после чистки. Мне это интересно профессионально.

— Правда интересно? — спросил Артём.

— Правда.

Артём нёс переноску, Даша шла рядом и писала в тетради на весу, а у стойки попросила Любу продиктовать название геля по буквам.

Дверь за ними закрылась.

Ксюша дошла до стула у стойки и села.

— Господи, — сказала она. — Михаил Алексеевич, как же мне было страшно эти десять минут.

— Мне тоже, — сказал я.

— Вам? — она подняла голову. — По вам вообще ничего не было видно.

— Это называется опыт. Он не убирает страх, он убирает лицо.

Из стационара раздался грохот.

И был такой, будто уронили стеллаж.

Я добежал первым, Ксюша за мной, Смолина вышла из второй смотровой на ходу снимая перчатки. Дверь стационара была приоткрыта, и из-за неё неслось то, что я слышал в этой клинике только один раз, во время истории с Шипучкой.

На полу лежала опрокинутая коробка из-под расходников.

Рядом с ней валялась крышка от Саниного контейнера, а вокруг нее было размазано то, что осталось от последнего бутерброда с колбасой.

Над всем этим шёл бой.

Феликс заходил от окна с набором высоты, коротко и зло разворачиваясь на подлёте. Паскаль сидел на верхней полке стеллажа, вжавшись в угол, и держал наготове язык.

— Оставить продовольствие! — командовал Феликс. — Продовольствие числится за дежурным!

— Дежурный ушёл домой! — орал Паскаль. — Продовольствие оставлено без присмотра! Это трофей!

— Это хищение с поста! — сказал Феликс.

Сова пошла на второй заход, и вот здесь Паскаль сделал то, чего в этой комнате никогда не делал.

Он оттолкнулся от полки, и по обеим сторонам его тела раскрылось то, что я до сегодняшнего дня считал скорее декоративным элементом. Этим хамелеон почти не пользовался.

Крылья были широкие и кожистые, с тремя длинными пальцами по краю, и размах у них оказался такой, что кончиками он доставал от стеллажа до противоположной стены. Бурая шкура пошла на них пятнами, потому что окрас он в этот момент не держал.

Хамелеон завис под потолком. Держался он там тяжело, работая всем корпусом, на его морде было полное удовлетворение собой.

Кувалда залаял из угла. Пухлежуй проснулся под столом, посмотрел вверх и на всякий случай начал облизываться.

— Нарушение! — заявил Феликс, проходя мимо. — Полёты в закрытом помещении запрещены!

— Каким пунктом? — крикнул Паскаль.

— Общим! — ответил он.

— Общего пункта не существует! Ты его только что придумал! — сказал Паскаль.

— Он существует в силу здравого смысла! — ответил Феликс.

— Оба вниз, — велел я.

Они меня не услышали.

Тогда я сделал не повысил голос, а убрал из него всё, кроме приказа, и сказал ровно три слова.