Таверна на прокачку 6 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович - Страница 37

— Мне уже нравится твой учитель.

Она звонко рассмеялась, а потом воскликнула:

— Ой, смотри, звезда упала! — она тут же зажмурилась, явно загадывая желание.

Я не мешал. Уже совсем стемнело, вода стала чёрной, и над лесом загорелись яркие звёзды, каких в моём мире не увидишь ни в одном городе.

— Там дальше есть одна строчка, — сказала вдруг Вероника. — Я её запомнила, потому что не поняла. Странник пишет: «И тосковал я не по дому, а по малым вещам: по горячей воде, что просто текла из стены, а я и не понимал её ценности. И по горькой чёрной гадости, без которой не проснуться по утрам».

Я замер.

Горячая вода и кофе. Он ведь написал про кофе. Сколько лет этой книге? Пятьдесят, а может, и все сто. Я так и представил, как бессмертный и безусловно опасный человек сидел при свече, в чужом мире, и писал чужим языком, чужими буквами про утренний горький кофе. А ведь это была самая мучительная и самая нелепая часть его тоски.

Мне это всё еще только предстоит, если выживу конечно. Прошло только две недели, а я уже тоскую по благам цивилизации.

— Что-то не так? — Вероника смотрела на меня с беспокойством.

Я медленно выдохнул.

— Нет, — сказал я. — Просто… красиво сказано.

— Правда? — она обрадовалась. — А я всё думала, что это за питьё такое. Учитель говорил, что это выдумка для красоты. Мол, никто не станет варить зёрна, чтобы горькое пить.

— Станет, — сказал я. — Ещё как станет. И платить за это будет втридорога.

Вероника рассмеялась и вдруг посмотрела на меня иначе. Не как на забавного деревенского повара с интересной книжкой.

— Слушай, — сказала она. — Можно вопрос?

— Валяй.

— Сколько тебе лет?

Я мысленно прикинул, что говорил Сыч и прочие.

— Я не знаю, а окружающим и считать было не за чем. Но я думаю, что мне шестнадцать.

— Вот, — она кивнула, будто подтвердила что-то для себя. — Ты и выглядишь младше меня. А говоришь как… не знаю, как человек, который многое видел. Дядя Влад с тобой сегодня полдня разговаривал так, как он с моим отцом не разговаривает. И слушал не перебивая. А он никогда никого не слушает.

— У меня была не очень весёлая жизнь, — сказал я. — Иногда от этого быстро взрослеют.

Отговорка была так себе, но она сработала. Вероника кивнула, и в её глазах промелькнуло сочувствие, а следом ещё что-то, чего я не стал разбирать.

С пригорка деликатно кашлянул охранник.

— Мне пора, — тут же засобиралась Вероника. Она поднялась с бревна и поправила платок на плечах. — Отец начнёт волноваться и пришлёт за мной уже двоих. А тогда я буду выглядеть как тюк с зерном.

Я тоже встал.

— Спасибо за беседу, — сказал я.

— И тебе спасибо за разговор. У меня их немного, если честно, а дядя Влад в последние дни только о еде и говорит.

Мы оба не сдержавшись прыснули со смеху.

Она сделала несколько шагов по тропинке, потом обернулась.

— Надеюсь, мы ещё увидимся.

И ушла, мелькнув светлым пятном в темноте, туда, где ждал её терпеливый детина.

Я остался стоять у воды.

Над озером поднималась луна, и по чёрной глади протянулась ровная дрожащая дорожка, уходящая к тому берегу. Я смотрел на неё и думал.

Сколько я здесь? По календарю до смешного мало, а по ощущениям, целая вечность.

В прошлой жизни у меня был ресторан, шикарная квартира с панорамным окном, за которую я платил три года и ещё столько же должен был платить. Машина в подземном паркинге, на которой я ездил в основном до работы и обратно. Подписка на стриминг, где висело сорок непросмотренных сериалов. Я ходил в зал по вторникам и четвергам, потому что так решил календарь в телефоне, и заказывал пиццу с пенным по пятницам, потому что так было заведено с друзьями.

Я жил, в общем-то, неплохо.

А сейчас я стою в средневековье, кручу шаурму, дружу с пандой и считаю дни до собственной смерти. На первый взгляд звучит так себе.

Но сейчас я куда счастливее, чем был за последние десять лет.

Там я жил по инерции, просыпался по будильнику, работал, потому что надо. Даже отдыхал, потому что положено отдыхать. Так меня и несло по колее. И ведь грех жаловаться, ведь колея была неплохая, ровная, с приличным асфальтом, а я даже и не задумывался, куда она вообще ведёт. И от этого жизнь казалась кинофильмом, а иногда и вовсе рекламным роликом, с навязанными ценностями.

А здесь каждый день имеет значение, и выглядит по-настоящему. Та самая трава зеленее, а воздух вкусный и пьянит. Даже назойливые комары кажутся настоящими и родными.

Хотя вру, в том мире было и такое, когда мы с бабушкой ездили на её дачу. Может поэтому мне так быстро стал дорогим этот мир? Потому что я скучал по тем моментам, когда я был маленьким, а бабушка была рядом. Мир был наполнен настоящими красками, а не неоновыми вывесками.

Сложно. Очень сложно разобраться в чувствах. И живётся здесь тяжело. Но я знаю одно. Я определённо счастлив.

Вот только этот неизвестный попаданец разбередил таки тоску, гад такой. Теперь я тоже немного затосковал по горячему душу, горячей воде, которую получаешь лишь повернув кран. По чистому полотенцу, которое пахнет химическим стиральным порошком.

А еще по горькому гадкому кофе.

Боже, как я скучаю по кофе. А особенно с молочной пенкой и корицей.

Я усмехнулся своей маленькой трагедии, покачал головой и подобрал свои книги.

Странник, где бы ты ни был, я тебя понимаю. Полностью и до последней буквы. Только читать буду осторожнее, чтобы не заражаться хандрой.

В таверне было тепло и полутемно.

Ужин давно отгремел, зал почти опустел, только в углу двое мужиков допивали кувшин взвара, обсуждая сегодняшнее слушание. Николай гремел чем-то за стойкой. Пахло погасшим очагом и тестом.

Я пошёл к себе, сложил книги на сундук и постоял немного, глядя в темноту.

Голова была переполнена.

Я тряхнул головой, зашёл на кухню и собрал поднос. По-быстрому собрал котлетень, налил взвар. Всё это я делал на автомате, не задумываясь — руки двигались сами.

Виктор по-прежнему лежал у окна, лицом к стене. Видимо, ему досталось куда сильнее. Он ведь почти и не встаёт. Надо попросить Елену, чтобы еще раз его осмотрела.

А в суете последних дней, всем и вовсе было не до здоровяка.

Я поставил поднос на табурет и повернулся уходить.

— Зачем ты это делаешь?

Я обернулся.

Виктор тяжело смотрел на меня. В темноте было не разобрать выражения лица, только блеск глаз и угадывался.

— Ты про еду? — я пожал плечами. — Потому что ты голодный. А я повар. Да и восстанавливаться тебе надо.

— Я тебя выгнал, — сказал Виктор.

— Помню.

— Я тебя ненавидел, — он говорил медленно, с трудом, будто каменную плиту ворочил. — Все эти годы. Я тебя в дом взял, а потом… Я на тебя всё скидывал. Всё, что во мне было злого.

Я сел на лавку напротив.

— Знаю, — сказал я. — И я на многое злился, если честно. Долго злился.

Виктор молчал.

— Но знаешь что? — я потёр шею. — Если бы ты меня тогда не забрал, я и вовсе бы не выжил. Ну а если бы не выгнал, я бы не оказался здесь. Не ушёл бы к Николаю… Вообще никогда, ни при каких раскладах. Не строил бы с ним таверну. Не встретил бы всех этих людей. — Я обвёл рукой тёмный зал. — Так что, может, ты мне услугу оказал? В любом случае, чего зла таить, этим сыт не будешь. Дальше жить надо.

Виктор долго молчал. Я слышал, как тяжело он дышит, с присвистом из-за перебинтованных рёбер.

— Ты… Ты странный парень, Макс.

— Мне это регулярно сообщают, — согласился я и поднялся. — Ты главное поешь и набирайся сил.

Я встал и направился к своей комнате.

Притворив дверь, я услышал, как скрипнула лавка, а по подносу прошкрябала кружка, которую взял Виктор.

Глава 16

Разговор со смертью

— Не советую делать резких движений, — спокойно произнёс Айвен.