Таверна на прокачку 6 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович - Страница 36

Так он и писал, что жизнь бессмертного прекрасна и грустна, и прежде, чем вставать на путь бессмертия, нужно подумать и осознать, что мир вокруг продолжит быть смертным.

У меня появился логичный вопрос, почему он не делал друзей подобными себе, но тут же получил ответ. Пробовал и делал, но порождал врагов. Люди здесь может и чище, но всё же культурно незрелые, и даже самым лучшим власть ударяла в голову, отчего друзья становились врагами.

А ещё он попытался вернуться в свой мир. Получилось ли, не ясно, но попыток не оставил. Как я понял, эта книга, как послание или письмо, оставленное на всякий случай.

Я листал страницы и возвращался в начало, пропуская лирику, выискивая крупицы знаний. Он писал о том, как учился. О том, что «силы приходят не от желания, а от нужды», и о том, что «путь свой каждый выбирает сам, но есть решения, которые необратимы и нужно крепко подумать, чем выбирать». Что-то из этого было общими словами. А что-то ложилось на мою систему так точно, что мурашки шли по спине.

А потом я наткнулся на фразу, из-за которой у меня пересохло во рту.

«Голос, что говорил со мною, однажды замолчал. Я звал его, но он не вернулся ни в тот день, ни после. Поначалу я испугался и решил, что покинут. Но к тому времени я уже не нуждался в нём. Я стал тем, кем он хотел меня видеть. Или тем, кем хотел быть я сам. Разницы я так и не понял».

Я прочитал это трижды, но так и не понял, что он имел в виду.

Однако то, что голос замолчал, было важной информацией.

Что это значит? Система тоже отключится? Только я стал к ней привыкать, и вот нате вам.

Я поймал себя на том, что сижу и прислушиваюсь к собственной голове. Тишина там была обычная. Никто со мной не говорил, никто ничего не требовал. Мои системные уведомления никогда и не были голосом, просто строки, всплывающие перед глазами. Но эта фраза почему-то встревожила так, что засвербело под ложечкой.

«Я стал тем, кем он хотел меня видеть».

А чего, собственно, хочет от меня моя система? Я привык считать её инструментом. Полезной штукой, которая считает очки, ставит задачи и грозит смертью, если не уложишься в срок. Инструмент ведь ничего не хочет, у него нет намерений, он выполняет функцию.

А если хочет?

Я закрыл книгу, откинулся спиной на ствол сосны и посидел, глядя, как гаснет над лесом последняя оранжевая полоса.

И тут перед глазами всплыло:

Обретено понимание, ранее недоступное.

Прогресс навыка «Острый ум»: +19,34.

Получен новый уровень.

Я хмыкнул.

Вот так. Целый день я махал мечом, бегал по кухне, кормил половину деревни и заработал крохи. А тут посидел на бревне с книжкой и получил в разы больше, пускай и в другом навыке. Причём насыпало много прогресса.

Видимо, дело не только в стараниях. Но и в том, что у меня в голове что-то встало на место, а я понял нечто важное.

И это тоже информация. Можно не прорубаться сквозь тернии, а попытаться поискать больше информации и пройти уже протоптанным путём. Но даже если я не найду подсказок, в любом случае, теперь я знаю, что кто-то до меня это уже делал. Мир знает о таких, как я, давно. И даже успел придумать этому название. Даже Айвен в курсе. И название для этого есть, будто название болезни: явление.

— О! Знакомая книжка.

Я вздрогнул так, что чуть не уронил сокровище в озеро.

В десяти шагах от меня на тропинке стояла Вероника, дочь Георгия. В светлом дорожном платье, с накинутым на плечи платком, с распущенными по-вечернему волосами. Позади, шагах в тридцати, на пригорке торчал её охранник — здоровенный молчаливый детина, который с усердием изображал, что он тут сам по себе, просто вышел полюбоваться закатом и проходит мимо.

— Здравствуй, — сказал я, поспешно вставая. — Ты подошла очень тихо, я и не заметил.

— Я два раза окликнула, — она улыбнулась. — Просто ты не слышал. Оно и неудивительно, книжка, наверное, интересная. Ну а я решила проверить, дышишь ли, а то и не шевелился.

— Дышу, — кивнул я.

— Уже хорошо. — Вероника подошла ближе и кивнула на книгу у меня в руках. — «Сказания героя»?

— Знаешь её?

— Читала. В детстве, потом ещё раз, года три назад. У отца в конторе лежит, только у нас переплёт другой, зелёный, — Она склонила голову набок. — Хочешь, расскажу, что там дальше? Ты ведь ещё до середины не добрался.

— Не порти впечатление, — я поднял ладонь. — Терпеть не могу, когда рассказывают финал.

Вероника рассмеялась.

— Вот и отец такой же. Ругается, когда я ему рассказываю о прочитанных книгах, которые он еще не читал.

Она подобрала подол и села на ту же сосну, только с другой стороны от книг, оставив между нами благопристойное расстояние. Охранник на пригорке шевельнулся и снова замер.

— Можно? — спросила она уже после того, как села.

— Место свободное, — сказал я. — Правда, за вид с этого бревна я беру два медяка. Или интересную историю.

— Дорого.

— Зато закат включён в стоимость.

Она снова легко рассмеялась и я поймал себя на мысли, что смеётся она красиво.

Так, стоп. Я поставил эту мысль на паузу и убрал в дальний ящик. С чувствами разберёмся потом.

Разговорились мы неожиданно быстро.

Началось с книги: она спросила, что я думаю о страннике, и я честно сказал, что для сказочного героя он подозрительно много ноет. Вероника возмутилась и заявила, что это не нытьё, а тоска по родине. А ведь прибыл он из-за моря, и переплыть обратно он так и не смог. У этого чувства в риторике отдельное название есть.

— В риторике? — переспросил я.

— Меня учили, — просто сказала она. — Отец нанимал учителя, который жил с нами три года. Он говорил: дочь купца должна уметь считать и говорить, иначе её обманут дважды.

— Мудрый человек твой отец.

— Он хитрый. Хотя, это иногда одно и то же. — Вероника посмотрела на воду. — Учитель был из столицы. Скучный до жути, но за три года я прочла столько, сколько иные за жизнь не прочтут. И теперь мне это немного мешает.

— Чем?

— Тем, что мне не с кем об этом говорить, — она пожала плечами. — Девушки в моём кругу обсуждают ткани и женихов. Мужчины при отце обсуждают цены и опять же меня. А если я вдруг вступаю в разговор, все делают вид, что это очень мило.

Я хмыкнул.

— Знакомо.

— Да? — она повернулась ко мне.

— Ага. Только у меня наоборот: я говорю о деле, а все слышат мальчишку, который чего-то лопочет. Приходится сначала накормить, а потом уже говорить. Сытый человек ленив и слушает лучше.

Вероника посмотрела на меня внимательно.

— Это… на удивление верно.

Дальше пошло само.

Она рассказала легенду про озеро, у которого мы сидели, вернее, про такие озёра вообще: будто бы в старину в них смотрелись, чтобы увидеть свою судьбу, но смотреть надо было в сумерках, когда вода уже потемнела, а небо ещё нет. И будто бы одна девушка увидела там не своё будущее, а чужое, и всю жизнь потом прожила чужую.

— Красивая история, — сказал я. — И страшная.

— Почему страшная?

— Жить чужую жизнь всегда страшно, тогда своей и не будет. А чтобы это понять, никакого озера не надо.

Вероника помолчала.

Потом я объяснил ей то, чего она не поняла в третьей главе. Там странник рассуждал о «весах, на которых взвешивают не золото, а время». Для неё это было загадкой, а для меня совершенно прозрачная метафора про то, что время дороже денег и что тратить его на нелюбимое дело, худшее из мотовства. Я так и сказал, только своими словами.

Она слушала, чуть нахмурившись, и в какой-то момент кивнула.

— Погоди. Так это же простая мысль.

— Простые мысли самые полезные. Сложными хорошо только хвастаться.

— Да ты… — она усмехнулась. — Ты сейчас говоришь как мой учитель. Он тоже вечно повторял, что если умную вещь нельзя объяснить кухарке, то она не умная, а запутанная.