Таверна на прокачку 6 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович - Страница 31

— Да отстаньте вы от неё! — сказал он громко. — Что она вам сделала?

Зал притих.

— Она вам чем помешала? — Павел обвёл баб взглядом. — Тем, что молодая? Тем, что не как все? Вы бы лучше посчитали, сколько она за эту неделю жизней спасла. Тихона вытащила, которого уже отпевать собирались. Ратибора. Меня вот, — он приподнял перевязанную руку. — Я думал, руку отнять придётся, а она сказала, что будет работать, и починила. Виктора сейчас выхаживает, а он ей, между прочим, никто.

Он помолчал.

— Она за это хоть медяк с кого взяла? Хоть с одного?

Бабы молчали.

— То-то же, — сказал Павел и сел.

— Так это… — неловко протянула одна. — Мы ж не со зла. Мы ж так, поговорить…

— Вот и не говорите, — буркнул кто-то из мужиков. — А то договоритесь.

И вот тогда, в наступившей неловкости, кто-то тихо, но отчётливо произнёс:

— А вот когда таверну Николаю поджечь хотели, тогда тоже «так, поговорить» было.

Зал замер.

— Было дело, — глухо сказал дед Митрофан. — Чего уж. Собрались, факелы взяли. Николая оговорили, а мы и поверили. Пошли жечь.

— А староста наш стоял, — добавил другой голос, злее. — Стоял и блеял. Ни людей остановить, ни за Николая слово сказать.

Сергей и вовсе стал бордовым.

— Я разбирался в ситуации! — выкрикнул он.

— Разбирался ты, — хмыкнул кто-то. — Пока люди с огнём стояли.

Староста набрал воздуха для ответа, но тут дверь распахнулась.

Вернулась Дарья и привела мужа.

Пётр шёл первым, и по нему было отлично видно, что он совершенно не понимает, куда и зачем идёт. Судя по лицу, жена сказала ему что-то вроде «советник зовёт», и он послушно потащился, демонстративно на ходу вытирая руки о фартук, и явно прикидывая, чем это может быть выгодно.

Увидев полный зал, он приосанился.

— Звали, ваша милость?

— Звал, — Айвен кивнул на стул. — Садись.

Пётр сел на то самое кресло, на которое так никто до него и не уселся. Поёрзал, устраиваясь поудобнее.

— Говорят, ты с семьёй плохо обращаешься, — сказал советник буднично.

Повисла тишина. Люди вокруг будто воды в рот набрали, даже дышать перестали.

— Нормально обращаюсь, — Пётр даже плечами пожал. — Как все.

— А синяк у жены под глазом?

Хозяин таверны обернулся на Дарью, стоявшую у стены, посмотрел на её лицо так, будто впервые заметил, и снова повернулся к столу.

— Так это она заслужила, — сказал он с некоторым даже недоумением от такого вопроса. — Получила своё. Дело семейное.

По залу прошёл шорох.

Айвен положил перо.

— Пётр, — сказал он. — В последнее время про тебя много толков. Ты людей подговариваешь на преступления: собирал мужиков жечь чужую таверну и убеждал, что это дело правое. Ты людей на смерть оставляешь: раненого человека, который дрался за девочку, оставил под забором, и он ночь пролежал у тебя во дворе. Отравленного бортника не пустил к себе на порог. Жену бьёшь. Семью сберечь не смог: сперва сына лишился, теперь и жена…

— А что с женой-то? — Пётр непонимающе моргнул. — Куда она денется?

Айвен вместо ответа взял чистый лист и придвинул к себе.

— Именем барона Грегора, наместника этих земель, — произнёс он ровно и раздельно, — расторгаю ваш брак.

В зале не осталось ни звука.

— Всё имущество, принадлежащее Петру: таверна, дом, земля при нём, скот и утварь переходит его теперь уже бывшей супруге, Дарье. Полностью и без обременений.

Пётр открыл рот.

— Да так не делается, это ведь моё всё! А она и приданного то не имела сносного.

— Есть альтернатива, — ответил Айвен, — за твои деяния, тебя и казнить можно. А Дарья получит всё как вдова.

Глаза Петра округлились.

— Если не желаешь иного, тогда ты из этой деревни изгоняешься, — продолжал советник, не глядя на него. — Сегодня же. Не возбраняется попробовать начать новую жизнь в других деревнях баронства: рук ты не лишён, ремесло знаешь. Но к деревне Лесная Глушь ты больше не подойдёшь. Решение окончательное и обжалованию не подлежит. Можешь быть свободен.

Тишина стояла такая, что было слышно, как за окном лает собака.

— Как… — просипел Пётр. — Как это, имущество? Это ж моя таверна! Я её строил! Я двадцать лет!.. Да вы не имеете!.. Да я к барону!..

— К какому? — спокойно уточнил Айвен.

Пётр осёкся.

Он завертел головой, ища поддержки. Искал он её среди людей, которых знал с детства. И не нашёл. Мужики смотрели в пол. Бабы отворачивались. Кто-то демонстративно разглядывал потолок.

А Дарья у стены беззвучно заплакала. Она стояла, прижав ладонь ко рту, и плечи у неё тряслись, а по щекам текло, и в глазах было такое недоверие, будто ей всё приснилось.

— Да я… — начал было Пётр.

— Уведите его, — сказал Айвен своей охране.

Двое серых воинов подошли к Петру с обеих сторон, и он поднялся сам, потому что сидеть было уже невозможно. У двери он всё-таки обернулся и что-то крикнул, но это был скорее жалобный вой, и его вывели.

Тишину после этого удержать было тяжело.

В этот момент в зал проскользнули двое мальчишек.

Это были Ефим и Стёпка.

Парни ёжились под взглядами мужиков, но вышли в первыйй ряд.

— А вы чего здесь забыли, шентропа? — гаркнул горшечник, увидев сына.

Айвен лишь поднял руку.

— Я звал всех жителей деревни.

Мальчишки во все глаза оглядывали таверну. Резной стол, просторный зал и большие окна.

Ефим задрал голову, и вдруг присвистнул.

— О! А что это у вас за голова рогатая на стене висит, а чего броненоса не повесили? Вы же броненосов побили!

Зал ожил.

— Да много ты понимаешь, малец! Рогатень же красивше!

— И рога у него какие! А у броненоса что, кто его вообще видел?

— Дык рогатня Николай с Павлом брали, они сами рассказывали, а броненосов…

— Кстати, а при чём тут броненос? Кто броненоса побил?

— Да Макс же броненоса бил! — выкрикнул Стёпка.

— Врёшь, небось!

— Ничего не вру! Мы всё видели!

И понеслось.

Мужики требовали подробностей, бабы охали, а мальчишки, дорвавшиеся до момента славы, рассказывали взахлёб, перебивая друг друга и размахивая руками. Ефим вскочил на лавку. Степан дёргал его за рубаху, требуя дать и ему слово. Генка бросил свой пост у двери и тоже влез, авторитетно уточняя детали, которых, к слову, не видел.

А я и так чувствовал себя неловко, от излишнего внимания Айвена. Так ещё и это.

— Он прям подошёл к нему, не испугался! — кричал Ефим.

— А тот здоровый, во! С телегу! — добавил Генка.

— И кинжалом! В шею! В щёлку между пластинами! — перекрикивал Стёпка.

— А клинок светился, я видел! Голубым!

— И второго Павел добивал, а наша ведьма… тоесть знахарка, Елена, их до этого сил лишила!

— Ага, я видел! Она траву какую-то бросила, и они как пьяные стали!

Айвен слушал.

На этот раз, он писал выборочно, и вот это меня напрягало сильнее всего. Я видел, как перо замирает, пока говорят про Павла и Елену, и как оно начинает двигаться, стоит прозвучать моему имени.

— Рассказывайте, рассказывайте, — благожелательно кивал советник. — Я записываю.

Ага. Записывает. Я стоял и чувствовал, как каждый мальчишеский восторг ложится ещё одной строчкой в моё дело, у которого, кажется, уже была своя отдельная папка.

Однако стоило истории закончится, как мужики вспомнили и о иной напасти:

— От тварей спасу нет, ваша милость! — жаловался мужик с покалеченной рукой. — Раньше как? Раз в год волки задерут овцу, вот и вся напасть. А нынче? У Гриши двух коз ночью взяли, и следы такие, что не поймёшь, чьи. К озеру не ходим. В дальний лес не ходим. Скоро на своём огороде страшно будет!

— Так решили же на сходе, — вставил другой. — Анатолий будет мужиков ратному делу учить.

— Решили! — тут же откликнулись несколько голосов. — А когда учиться-то? Пахать надо! У меня три надела, а из работников, только я да баба!

— Вот и я про то же! Днём в поле, вечером падаешь замертво. Какие тут ещё мечи!