Таверна на прокачку 6 (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович - Страница 30

Айвен почесал затылок. Первый раз за весь вечер он выглядел слегка растерянным.

— Что ж, — сказал он. — Значит, у вас тут всё не так плохо, раз слушание начинается со свадеб и разводов. Обычно наоборот.

По залу прокатился смешок.

— Но это дело лучше оставить старосте, — продолжил советник. — Он в таких вопросах власть, при нём и книга родовая. Я, знаете ли, по другим делам приехал.

Сергей приосанился, но Глафира тут же разочарованно поджала губы.

— Да что этот староста может, — только и махнула она рукой.

Сергей тут же густо покраснел, но говорить поперёк дурной бабы не решился.

Сыч же наконец справился с собой и поднялся.

— Глашенька, — сказал он осторожно, как человек, подходящий к незнакомой собаке. — Ты это… ты всерьёз готова за меня?

— Не торопи события, — отрезала Глафира. — Я ещё посмотрю, как ты работаешь и как в хозяйстве себя ведёшь.

— Как, посмотришь? Так ты же только что советника просила нас поженить!

— Это я твои намерения проверяла, — с достоинством пояснила Глафира и села.

Зал грохнул хохотом. Смеялись даже те, кто ещё минуту назад сокрушённо качал головой над Дарьей. Сыч постоял, крякнул, покрутил головой и сел тоже, и на его лице так быстро сменялись эмоции, что сразу и не поймёшь, уязвлён он или счастлив.

А в зале в этот момент очень громко и тягостно вздохнула Марфа.

Она цепко обвела зал глазами, будто надеялась кого-то увидеть. Даже вытянула голову и умудрилась заглянуть за спину Николаю. Даже посмотрела под ближайшей лавкой, но искомого так и не нашла.

Марфа снова тяжело вздохнула, и поглядела на Глафиру, рядом с которой сидела.

— Вот у тебя, Глаша, есть женское счастье, — трагически произнесла она. — А моё меня покинуло. Мой соловей меня бросил! Как есть бросил, как сквозь землю провалился!

— Соловьи, они такие, — философски отозвалась Глафира. — Как ветер. Прилетел, попел, улетел. Ты его в поле не догонишь и в горсти не удержишь.

— Так ведь любовь же!

— Любовь, — согласилась Глафира. — А мой вот молчун. За вечер два слова скажет, и оба про погоду. Зато никуда теперь не денется. Куда ему деваться-то? Он уже кашу свою горелую есть не захочет.

Сыч, который сидел с другой стороны от Глафиры и прекрасно всё слышал, даже ухом не повёл.

— Ну что ж, — Айвен оглядел зал. Видимо ему надоело ждать. — Раз у вас больше нет проблем, а барон Джозеф вам не досаждает…

Договорить он не успел, люди заговорили наперебой, будто прорвало плотину.

— Как это, не досаждает⁈

— Да он же!..

— Ваша милость, да вы послушайте!..

Люди повскакали с мест. Заговорили разом, перебивая друг друга, и ни о каком порядке речи больше не шло. Анатолий, который по уговору должен был поддерживать порядок, растерянно завертел головой: очередь по одному рассыпалась в первую же секунду.

— Он же прошлый раз приехал и что было? — надрывался кузнец Илья, перекрывая всех басом. — Двух кабанов его люди свели со двора, и хоть бы медяк заплатили! А я жаловаться пошёл, так мне сказали: скажи спасибо, что не тебя свели!

— Дык это ладно, кабаны! — вылез мужик из середины. — Он у меня телегу забрал! Просто взял! Сказал, что понадобилась. Второй год жду, когда обратно привезёт!

— Девок боимся выпускать! — крикнула баба от стены, и по залу пошёл злой гул. — Как его свита в деревне, так у меня дочка на двор не выходит! Ни за водой, ни за скотиной! Я сама хожу и оглядываюсь, авось нападут и снасильничают, а мне пятый десяток!

— И правильно боишься! Вон, слыхали, что было-то!..

— Тише вы, при советнике!

— А чего тише⁈ Пущай слышит! Он за тем и приехал!

— Про таверну расскажите! — гаркнул кто-то из задних рядов. — Про таверну!

— А что таверна? — вскинулся Илья. — Приехал, поел, понравилось ему и говорит: моя теперь. Николая казнить хотел, при всех! Мы стояли и глядели, а он в открытую заявлял, что забирает!

— И не побоялся ведь. Ирод!

— А чего ему бояться? Он же сын Дария!

— Слухи ходят, — вступил совсем седой дед.

— Тихо, тихо, — зашипели по залу с уважением, — Митрофан будет говорить.

— Слухи, ваша милость, разные ходят. Будто он деревню нашу себе забрать хочет. Совсем. С землёй и людьми. Вроде как отец его на что-то там надавит, а мы и глазом моргнуть не успеем.

— Да он барона Грегора вообще ни во что не ставит! — крикнули из угла. — При людях говорил: мол, тут его земля, а Грегор пусть у себя распоряжается!

— Так и говорил!

— Я сам слышал!

— И я!

Айвен всё старательно записывал.

Он не поднимал головы, не переспрашивал, не пытался восстановить порядок. Перо его ходило по бумаге ровно и быстро, а когда лист заканчивался, он сдвигал его вправо и брал новый, ни на миг не сбиваясь с ритма. Иногда он всё же вскидывал глаза, что бы зафиксировать говорящего, и снова опускал.

Староста стоял сбоку, и с каждой минутой краснел всё гуще. Потому что каждый второй крик так или иначе цеплял его.

— А староста наш что? Стоял и молчал!

— Сергей, ты же обещал разобраться с телегой!

— Дык он и с кабанами обещал!

Сергей открывал рот, вставлял слово, но его тут же перекрикивали. Один раз он сунулся было прямо к столу, чтобы объясниться с советником, но Айвен, не отрываясь от письма, коротко поднял ладонь. Староста осёкся и отступил.

Потом поднялся Георгий.

Купца слушали внимательнее: чужой человек, приезжий, ему врать резону нет.

— Я по землям Джозефа езжу третий год, — сказал он, когда шум чуть спал. — И скажу так: у себя дома его милость держится ещё вольнее. Про поборы на переправе слыхали? Официальной пошлины полмедяка, а у него — три. Разницу никто не считает и никуда не записывает. — Он помолчал. — А ещё у меня знакомый купец в позапрошлом году свернул к их усадьбе на ночлег. Утром недосчитался двух тюков шёлка. Пошёл спрашивать, а ему объяснили, что это подарок в благодарность за гостеприимство. Он поспорил. Ему сломали руку и объяснили ещё раз. Как он с простым людом обращается на своих землях, это совсем ни в какие ворота не лезет. Но это и не Грегору решать.

В зале стало тихо.

— Записал, — спокойно сказал Айвен. — Ещё кто-нибудь хочет высказаться?

Больше желающих не нашлось: после купеческого рассказа всё остальное как-то смялось.

Советник вывел последнюю строку, и аккуратно отложил лист.

— Что ж, — сказал он, и голос его прозвучал в притихшем зале очень отчётливо. — Раз баронет Джозеф на слушание не явился, хотя был извещён, и опротестовать сказанное не поспешил, я буду считать всё изложенное за истину. Так и запишем.

Дальше разговор пошёл бодрее.

Раз уж начали жаловаться, остановиться было невозможно. От барона перекинулись на жизнь вообще, и тут выяснилось, что она у людей далеко не сахарная.

Одни жаловались на погоду, другие на урожай, третьи на тоску душевную.

— Одна радость, — сказал вдруг плотник, — таверна Николая вот заработала.

— А Макс то какой молодец!

Отброшенного вскользь взгляда Айвена, я захотел провалиться сквозь пол.

— И правда! — подхватили сразу с нескольких сторон.

— Как готовит! Я вчера ела эту его… как её… шабурму!

— Шаурму!

— Ну! И вот скажу: тридцать лет живу, а такого не ела!

— А борщ какой!

— Да у нас теперь вся деревня к нему ходит, а к Петру никто!

Айвен писал, изредка поднимая на меня глаза. Взгляд у него был слишком спокойный.

А потом бабы, разогнавшись на добром, плавно съехали на дурное.

— А вот эта, знахарка наша, — начала одна, поджав губы. — Елена которая.

Людской гул изменил тон.

— И не говори!

— Мужиков наших уводит, вот что я скажу! Все за ней таскаются! То дров ей наколоть, то забор поправить!

— А она нос от людей воротит! Ходит, как царевна!

— Так тем и завлекает, что воротит! Кабы не воротила, интересу бы не было!

Я огляделся. Елены в зале не было.

Зато был Павел.

Он поднялся со скамьи одним движением. рука висела на перевязи, лицо было бледное после ранения, но выпрямился он так, что стало ясно: сейчас будет взрыв.