Линия иной судьбы. Трилогия (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 30

Думаете, мы долго прожили на этой Хортице? Ничего подобного.

В селе школы фактически не было. Из всех местных ребятишек посещали школу едва ли человек двадцать, да и те — каждый со своим домашним стулом. Я честно попытался походить туда несколько дней, но уроки для меня превратились в настоящую пытку, потому что приходилось стоять у стены. Стульев не хватало даже в самом детдоме.

Дети ели и занимались за длинными столами на грубо сколоченных лавках, а в нашей каморке мы с мамой и бабушкой сидели прямо на полу вокруг старого сундука, который служил нам и столом, и шкафом.

В школе не было даже нормальной доски — учительница писала мелом на чудом уцелевшем куске деревянной крышки от разбитого пианино. Тряпки для стирания тоже не нашлось: надписи просто смахивали рукавом или старой ветошью. Да и сама учительница вряд ли знала намного больше своих учеников.

В каком именно классе я учился, понять было решительно невозможно: все дети — с первого по четвёртый — сидели вперемешку в одной холодной комнате. Пока одним объясняли буквы, другие складывали столбиком числа, третьи читали по складам. Я понимал, что тратить время на эту пародию на образование не стоит. Из всей школьной библиотеки осталась всего одна-единственная книга — затрёпанное «Горе от ума» Грибоедова. По ней эти разновозрастные дети, едва умевшие читать по слогам, выводили диктанты прямо между газетных строк.

Баба Лиза, конечно же, в первую очередь поинтересовалась у меня, что и как в школе. Меня всё семейство считало умным мальчиком, потому бабушке было важно мнение учительницы.

— Валя, что она говорила? — допытывалась бабушка.

— «Якого хрена шумите!» — честно повторил я самую запомнившуюся фразу.

— Валя! — возмутилась баба Лиза, но тут же подключилась мама.

— Валентин, хрен, это такой овощ, немного на морковку похож, — сообщила мне эта интеллигентная женщина.

В общем, я бросил школу.

Пашка тоже за парту так и не сел. До соседнего крупного села, где работала настоящая средняя школа, нужно было топать пешком восемь километров в один конец по открытой, промёрзшей степи. И ладно бы только мороз, по Хортицкому району поползли страшные слухи. Рассказывали, что в соседнем хуторе волки, расплодившиеся за войну в степных балках, насмерть загрызли и съели мальчишку, который поздним зимним вечером возвращался домой после занятий. Мама, услышав это, побелела и наотрез запретила Павлу даже думать о такой дороге.

Брат устроился электросварщиком на местную МТС — машинно-тракторную станцию. В свои пятнадцать лет он с утра до ночи латал треснувшие тракторные плуги, бороны и другое изношенное железо, зарабатывая немного денег. Домой возвращался поздно, насквозь пропахший окалиной, дымом и горячим железом.

В начале января сорок шестого года на бабушкин запрос пришёл ответ из районного военного комиссариата. К нему прилагалась официальная справка, составленная по данным Главного управления по учёту потерь личного состава Красной Армии. Это был казённый плотный лист серой бумаги, отпечатанный на машинке и заверенный фиолетовой печатью.

В справке сообщалось: лейтенант Жериков Александр Матвеевич погиб 29 октября 1942 года. Точное место захоронения не указывалось. В графе «Место гибели» значилось лишь: «Туапсинский район Краснодарского края».

В нашей каморке словно сразу стало темнее. Баба Лиза медленно опустилась на кровать, крепко прижимая к груди листок. Мама ещё раз перечитала несколько сухих машинописных строк, словно надеясь, что в них найдётся какая-то ошибка. Не нашла. Через мгновение они обе уже плакали — громко, безутешно, выплакивая всё, что копилось в них с осени сорок второго года. Четыре года они жили надеждой, что Шура где-то жив, может быть, в госпитале, в плену или просто не имеет возможности написать. Теперь этой надежды не осталось.

Пашка молча замер у порога, сжимая в руках сварочные рукавицы.

Шурасик не вернётся. Его война закончилась там, в горах под Туапсе.

Оставаться здесь дальше мама не хотела и слала письма в различные инстанции, требуя своего перевода в любой город или посёлок, где есть нормальная, полноценная школа для её сыновей. Но раз за разом ей выдавали направления в такие же глухие, разорённые украинские сёла.

Бабушка нашла спасение там, где никто не искал — в засаленной газете, где она наткнулась на небольшую статью. Заведующий КрайОНО Приморского края напрямую обращался к стране и приглашал учителей на работу во Владивосток. Дальний Восток задыхался без грамотных кадров.

— Ниночка, пиши, — твердо сказала баба Лиза, откладывая газету.

Мама написала.

Ответ из Владивостока пришёл удивительно быстро, под самый конец января сорок шестого года. Это был официальный вызов, плотная бумага с гербовой печатью.

Молодой директор-фронтовик отпускать маму совсем не хотел. Он долго сидел в кабинете, молча вертя в руках её заявление, и всё пытался уговорить остаться. Для двадцатипятилетнего бывшего лейтенанта Нина Матвеевна была опытным педагогом, человеком, на которого можно положиться в любой трудной ситуации.

Да и выглядела мама тогда значительно старше своих лет. Осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами, преждевременная седина в волосах — война не пощадила её. А ведь ей было всего тридцать девять. В двадцать первом веке женщину такого возраста назвали бы молодой дамой, но четыре года войны, эвакуации, голода и постоянного страха состарили Нину раньше времени. Впрочем, характер у мамы нисколько не изменился. Если она что-то решила, переубедить её было невозможно.

Мы наконец-то уезжали в районы, которые не видела оккупация, где города не были разрушены войной.

Денег на такую долгую поездку у нас не было. Зарплата у мамы в детском доме была крошечной, вещей на продажу давно не осталось, золота в семье не водилось и в помине, а в Хортице она успела получить всего три получки.

К счастью, Дальнему Востоку отчаянно требовались учителя. Поэтому Приморский краевой отдел народного образования предоставлял приглашённым специалистам подъёмные и оформлял литерные железнодорожные билеты на всю семью. В сорок шестом году такой литерный билет был настоящей путёвкой в жизнь. Он давал право бесплатно проехать через всю страну к новому месту работы вместе с иждивенцами, что для нашей семьи было настоящим спасением.

Правда, Приморский КрайОНО предусмотрительно страховался от тех, кто мог передумать в дороге. Подъёмные и деньги на обустройство выдавали только по прибытии во Владивосток. Чтобы получить их, нужно было сначала преодолеть почти десять тысяч километров.

И тут нас выручил директор детдома. Отпуская маму, он пошёл на серьёзное нарушение установленного порядка. Понимая, что Нина Матвеевна едет на край света с двумя детьми и старой матерью практически без денег, он распорядился выдать нам часть положенного довольствия продуктами со складов детского дома.

Теми самыми американскими консервами по ленд-лизу, тростниковым сахаром-сырцом, галетами и кое-какими крупами. Именно этот запас и стал нашей своеобразной валютой в пути. На крупных станциях мама с Пашкой обменивали банки тушёнки на горячую картошку, свежий хлеб или кружку молока.

В дороге мы провели три недели.

Глава 14

Посреди глухой зимы мы оказались в Днепропетровске. Город встретил нас почерневшими руинами заводов, разбитыми вокзальными зданиями и бесконечными грудами кирпича. Именно здесь, на берегах Днепра, тогда начиналось то самое «Возрождение», которое десятилетия спустя опишет в своих мемуарах генеральный секретарь Брежнев.

В газетах мы читали парадные рапорты: «Разрушенный Днепропетровск восстанавливается невиданными темпами! По улицам города уже запущены первые мирные трамваи!»

Но картина оказалась совсем иной. Электричество подавали лишь местами, а большинство улиц и домов по вечерам тонули во тьме. Разорённая Украина жила при лучинах, керосиновых лампах и самодельных коптилках из стреляных гильз.