Линия иной судьбы. Трилогия (СИ) - Соловей Дмитрий "Dmitr_Nightingale" - Страница 29

Старик выжил лишь потому, что упал на секунду раньше выстрела, увлечённый на дно телом убитого соседа, и пролежал под трупами до самой темноты, захлёбываясь чужой кровью.

Дальше я уже не слушал. Вернее, меня действительно увел Павел.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Перед глазами стояли то лица репатриированных женщин, то иссохшее лицо старика, спокойно, почти без выражения рассказывавшего о смерти всей своей семьи.

Снова я вспоминал Нижние Серогозы, Беллу Михайловну и её подельников. Ведь они тоже пережили оккупацию, тоже каждый день видели чужое горе и смерть. Но дорвавшись до распределения дефицитного сукна, американской тушёнки и других детдомовских запасов, без зазрения совести гребли всё под себя. Видимо, война не только калечила тела — она выворачивала наизнанку человеческие души, и далеко не каждый после неё оставался человеком.

К новому месту назначения добрались глухой ночью. Когда рассвело, мы увидели, что на крошечной станции остались абсолютно одни — вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась ледяная степь. До детского дома, куда маму определили завучем, оставалось ещё добрых десять километров. Связи не было никакой. Мама, затянув потуже платок, ушла пешком в сторону села искать хоть какой-то транспорт, а мы с бабой Лизой и Пашкой остались караулить вещи.

Со вчерашнего вечера никто из нас не держал во рту ни крошки. Животы сводило от голода. В одном из наших тюков лежал американский яичный порошок из ленд-лизовских запасов, но приготовить его здесь, на продуваемом всеми ветрами перроне, было абсолютно негде. Чтобы хоть как-то отвлечься, Пашка увёл меня подальше в поле, к железнодорожному полотну. Мы долго стояли у путей, и единственным ориентиром в этой бесконечной замёрзшей степи была какая-то старая палка, уныло торчавшая из окоченевшей земли. Это был, наверное, единственный день за всю нашу колёсную жизнь, когда мы провели целые сутки, не поев ни разу.

Уже темнело, когда на горизонте показалась одноконная повозка. На ней вместе с пожилым кучером наконец-то приехала уставшая мама. Кое-как мы погрузили узлы, сбережённый ковёр и двинулись в путь.

В новое для нас село прибыли уже глубокой ночью. Едва зайдя в выделенный угол, мы кинулись топить печь. Дров не было, но Пашка быстро раздобыл охапку сухой соломы. Вспыхнул огонь, пошло долгожданное тепло, и мама прямо на железной плите нажарила из нашего порошка огромную, дымящуюся сковородку яичницы. Мы пили горячий чай — пусть совсем без сахара, зато в уюте. Это было абсолютное счастье.

Район назывался Хортицкий — в честь той самой, легендарной запорожско-казачьей Хортицы, что высилась гранитными скалами чуть дальше, у Днепра. Бедность здесь, в степных сёлах, была невероятная, но сам детский дом оказался в сто раз лучше ада Беллы Михайловны.

Тут были добротные саманные и кирпичные корпуса, побелённые известью, работал свой клуб, где стояло настоящее довоенное пианино и даже числился музыкальный руководитель. По вечерам оттуда доносились нестройные детские голоса: старшие разучивали песни, кто-то одним пальцем осторожно подбирал мелодию на расстроенном пианино. После Серогоз эти звуки казались почти роскошью.

Для старших девчонок-сирот была организована швейная мастерская, где их учили ремеслу. На длинных столах лежали выкройки, жестяные коробки с пуговицами, катушки суровых ниток, а вдоль стен стояли старые ручные машинки. Девочки штопали одежду малышам, перелицовывали поношенные гимнастёрки и шинели, учились кроить простые платья и фартуки.

В бухгалтерии сидел весёлый, добродушный старик-бухгалтер.

В этом детдоме жили бедно, скудно, но мой цепкий взгляд сразу отметил главное: здесь всё, до последней нитки и грамма крупы, шло исключительно на детей. Даже кухонные очистки честно отправлялись в подсобное хозяйство детдома, а не исчезали по чьим-то домашним дворам. На складе не прятали мешки с крупой для начальства, не выносили тайком сукно и обувь. Здесь не было сытого завхоза с масляными глазами. Всё, что приходило в детдом, попадало к ребятишкам — в тарелку, на плечи или в руки.

Видя, что жизнь наконец-то обретает твёрдую почву, баба Лиза, видимо, решила, что Шурасик нас здесь сам ни за что не найдёт. Предварительно посоветовавшись с директором детского дома, она взялась за дело сама.

Несколько вечеров подряд баба Лиза раскладывала на столе старые письма от Шуры. На пожелтевших фронтовых треугольниках ещё можно было разобрать номер полевой почты и последней воинской части. Директор внимательно просмотрел их и сказал, что просто писать по старому адресу уже бессмысленно — часть могла быть давно расформирована. Тогда вместе они составили запрос, который военкомат должен был переслать в Главное управление по учёту потерь личного состава Красной Армии с просьбой установить дальнейшую судьбу Шуры. Мы всё ещё надеялись и ждали чуда.

В середине декабря директор заглянул в нашу каморку, неловко потирая ладонью потёртый офицерский китель.

— Елизавета Михайловна, — обратился он к бабушке, смущённо кашлянув. — Тут такое дело… Новый год на носу. Первый мирный праздник у ребятишек. Хочется устроить им что-то особенное, понимаете? А поварихи наши ничего, кроме перловки да каши-размазни, делать не умеют. Вы же у нас женщина городская, с опытом. Помогите, а? Нам со склада немного белой муки выделили и даже тростниковый сахар-сырец. Горсть изюма тоже есть.

Баба Лиза медленно поднялась с табурета, поправила платок и заговорщически подмигнула.

— Будет ребятам праздник, сынок, — пообещала она.

Не знаю, так ли работала бабушка в своей молодости, когда до революции была полноправной хозяйкой собственной кондитерской, но на этой детдомовской кухне она форменно колдовала. Баба Лиза первым делом заставила девчонок дочиста вымыть столы, просеять муку через сито

Тридцать первого декабря по всему корпусу поползли такие запахи, что дети буквально дежурили у дверей кухни, сглатывая слюну.

Пеклись пышные сдобные пироги с сухофруктами. Во всю ширь печи один за другим задвигались огромные противни с бисквитами, а на длинном столе уже остывали румяные коржи для большого праздничного торта.

Бабушка выстроила старших девчонок в шеренгу, выдав каждой по деревянной весёлке.

— Так, девки, шагом марш на улицу! Миски с белками — прямо на снег, и сбивать без остановки, пока рука не отвалится! Крем холод любит! Только желток хоть каплю уроните — всё сначала!

Девчонки с хохотом выбежали на мороз, бережно неся глиняные чашки. Одни взбивали белки, другие толкли в ступках сахар-сырец, третьи перебирали изюм и нарезали сушёные яблоки. Среди всей нашей разрухи и послевоенного убожества это всё казалось возвращением в настоящую, чистую довоенную сказку.

Параллельно в актовом зале пионервожатая до хрипоты репетировала с нами праздничное представление. Из расстроенного довоенного пианино упрямо выжимали «Катюшу» и новогодние песенки. Нашего красноносого бухгалтера, которого директор уговорил побыть Дедом Морозом. Мужик он был остроумный, разухабистый, а нос у него и без всякого грима, от природы, был ярко-красным. Меня же из-за звонкого голоса утвердили на главную роль — Мальчика Нового года.

Все испечённые бабушкой пирожки, ломтики бисквита и кусочки праздничного торта были бережно разложены по небольшим самодельным бумажным пакетам — по одному на каждого ребёнка, чтобы никто не остался обиженным. А сам торт, украшенный белоснежным белковым кремом, директор чинно разрезал длинным ножом прямо за общим столом, старательно следя, чтобы каждому достался одинаковый кусок.

Когда пришёл мой черёд выходить на сцену в костюме с приколотой к груди бумажной цифрой «1946», я встал перед весёлым бухгалтером в ватной бороде, посмотрел на притихших сирот и звонко выдал свою роль на украинском языке, который уже успел немного подучить:

— О це, діду, таке у нас свято! Це перший рік, який ми святкуємо спокійно…

Насчёт «спокойно» мой внутренний Владимир Игоревич был согласен на все сто процентов. Это действительно был первый год без бомбёжек, без оккупации. За пару дней до этого праздника меня приняли в пионеры. Потому у ёлки, украшенной самодельными картонными флажками, бумажными цепями и ватой вместо снега, я стоял с новеньким красным галстуком на шее.