Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ) - Розин Юрий - Страница 5

Первое досталось Семе. Он вскрыл конверт за кухонным столом, пробежал глазами, поперхнулся и начал читать сначала, вслух и с выражением:

— «Милостивый государь Семен Григорьевич! Наслышаны о вашем поварском даровании…» Ничего себе! «…и имеем честь предложить вам место старшего повара в столичном ресторане „Гранатовый зал“. Жалованье двадцать пять тысяч рублей в месяц, подъемные пятьдесят тысяч рублей, квартира при ресторане, кухня, оснащеная по последнему слову артефакторики, под вашим началом будет штат из двенадцати поваров…» Двенадцать поваров! Куда мне двенадцать? Я с одной Хозяюшкой не всегда справляюсь!

[Это я с тобой не всегда справляюсь.]

— Сколько-сколько они обещают? — Варя отставила чашку.

— Двадцать пять тысяч! — Сема сиял, как самовар. — Слышала, Хозяюшка? Меня в столицу зовут!

— Быстро же они тебя распробовали, — подсчитала Ася. — За один ужин. Который ты им, между прочим, готовил бесплатно. Варя, а у тебя что?

Варя уже читала свое. Письмо было составлено умно: столичное выставочное агентство, место распорядителя экспозиций, оклад тоже более чем достойный, и целый абзац о «безукоризненном вкусе, которому тесно в провинциальном агентстве». Слово «провинциальном» Варя произнесла почти с издевкой.

— Щербатов у них, оказывается, провинциальное агентство. Показать ему, что ли. То-то посмеется.

Она дочитала, и на лице ее гордость держалась ровно до того момента, пока она не взглянула на дату.

— Числа совпадают, — сказала она совсем другим голосом. — День в день с Семиным.

— Вот так, значит, решили до меня дотянуться? — хмыкнул я. — Переманивая моих людей? Они, похоже, действительно искренне верят, что все на свете держится на деньгах.

— То есть нас купить решили. — Сема положил письмо на стол и разгладил ладонью. — Меня. Из этого дома.

Сема помолчал. Потом потянулся за ручкой.

— Ответ писать буду.

Первый черновик Ася отобрала у него на середине и прочла про себя, шевеля бровями.

— Это отправлять нельзя. За такое привлекают.

— А ты вычеркни лишнее!

— Тут придется вычеркнуть все, кроме «милостивый государь». И то с натяжкой.

Второй черновик вышел печатным, но стыдным. Сема зачитал его сам, с выражением:

— «Милостивый государь! Предложение ваше получил и трижды перечитал, ибо с первого раза не поверил, что взрослые люди…»

— Стоп, — сказала Ася.

— Это самое мягкое место!

— Вот именно.

Третий вышел почти приличным: Ася прошлась по нему, вычеркивая «лучшие» места с каменным лицом, а Сема стонал над каждой потерей, как над пересоленным бульоном.

[Еще впишите про то, что переманивать из-под родной крыши подло! И что у них там в столице сквозняки! И половицы скрипят! Уж я-то знаю, у меня тетка… то есть я слышала!]

— Лада, у тебя не может быть тетки, — давясь смехом, выговорила Варя.

[Тогда впишите про рулет! Что у нас меренговый рулет, а у них небось одни профитроли!]

— Профитроли это вкусно.

[Не в этом доме, Варенька. Не в этом доме!]

Итоговый вариант получился в три строки, вежливый до звона. Я забрал его, перечитал и внизу, под Семиной подписью, приписал от себя одну:

«Со своей стороны подтверждаю: повар предложение обдумал за домашним обедом, чем вопрос и решился. П. А. Воронов».

Конверт запечатали торжественно. Сема лично придавил сургуч перстеньком с петухом, который откопал на первом этаже в числе мелочевки.

— Это, что, твой герб? — уже не сдерживаясь захохотала Ася.

— По-моему, солидно.

[Это не петух, это феникс!.. Хотя нет. Петух. Но выглядит гордо.]

— Пусть знают, — сказал он с достоинством.

Ужинали в тот вечер по-праздничному: Сема, в отместку неизвестному ресторатору, приготовил то, чего, по его убеждению, ни в одном Гранатовом зале не подадут: драники со сметаной и лесными грибами.

— За деньги такое не готовят, — объяснил он, раскладывая по тарелкам. — Только даром.

Возражать никто не стал: с полным ртом было неудобно.

Варя своему агентству ответила коротко и профессионально, без сургуча и петухов. Но конверт, я заметил, заклеивала с тем же удовольствием.

Гербовая бумага пришла через два дня, в пакете с сургучом посерьезнее нашего.

Столичный патентный дом, от имени доверителя, каковой пожелал остаться неназванным, оспаривал мое право на два приема работы, которые я запатентовал еще весной: холодную пайку накопителей и протяжку контура по живой нити.

К претензии прилагалось заключение эксперта, некоего профессора Аренского, на шести листах, с оборотами вроде «заимствование методологической основы».

Я прочитал все это дважды. Потом отложил и посмотрел на свет: бумага была плотная, дорогая.

[Пахнет дорогим юристом, милый.]

По существу претензия была совершенной фикцией. Приемы я разработал лично и подал патенты по всем правилам, там было не прикопаться. Но скорее всего это было не важно, потому что, похоже, меня в любом случае ждали бы месяца судебных тяжб.

Оба приема я перестал использовать в тот же день. Формально я мог работать дальше хоть до решения, но дарить противнику строчку «продолжал спорные работы во время разбирательства» я не собирался.

Двум заказчикам пришлось отказать, потому что их артефакты иначе было не починить так, как они того заслуживали. И это были первые отказы, которые я произнес сам, своим голосом, в своей лавке.

Мне нужен был кто-то, кто хорошо разбирался в этих бумагах. Сам я понимал в бюрократии, конечно, но явно не на том уровне, чтобы соперничать с нанятыми Навским и Устюговым юристами.

У меня были знакомые адвокаты, и у меня было, у кого узнать еще контакты, но услуги таких специалистов были в любом случае не дешевы, и это обещало стать еще одной статьей расходов.

Оставив лавку на Асю, я отправился по знакомым. Такие вопросы лучше было обсуждать лично. Закончил разъезды уже затемно и, так как последний адрес был всего кварталах в пяти от лавки, решил пройтись, чтобы проветрить голову.

Двигаясь в сторону набережной, я свернул в небольшой проулок за скобяными рядами, чтобы не идти по ремонтируемому тротуару, через грязь и лужи. Вечер был сырой, фонарей в проулке не было, но я уже знал тут каждую выбоину и даже в темноте шел в его сторону вполне уверенно.

Уже на входе перстень, который я в последние дни носил на пальце постоянно, не для функционала, а скорее для какого-то спокойствия или, возможно, чтобы напоминать самому себе, ради чего идет вся эта невидимая война, кольнул: впереди работал чужой артефакт.

Ровный, глухой фон, который я сразу узнал: такой дают глушилки магии казенного образца. В темном проулке глушилке было взяться решительно неоткуда.

Я остановился, не дойдя до поворота метров десять. И уже хотел развернуться, когда из-за поворота, поняв, что я дальше не иду, вышли двое. Еще двое неожиданно отклеились от стены за моей спиной. Их я уже не заметил.

[Милый, я уже зову Сему!]

«Немного поздновато, Лад. Но давай, конечно, будет не лишним».

[Он уже обувается!]

А тем временем горловина мешка, в которую я не полез, закрывалась надо мной сама.

— Слыш, парень, закурить не найдется? — спросил передний, поигрывая чем-то коротким и тяжелым.

Глава 3

Четверо. У переднего в кулаке короткая дубинка с налитым концом, у второго под курткой фонила глушилка. Это явно был их козырь, но я о нем уже знал.