Хозяин Волшебной Лавки. Том 7 (СИ) - Розин Юрий - Страница 18

Все это я держал в голове, поднимаясь по крутой лестнице за человеком, которого еще год назад с удовольствием сдал бы страже. Остальное он изложил в письме тоже, и оно меня в целом устраивало: и то, что он не тронет никого из моих, пока я работаю, и то, что расходы он берет на себя.

Не устраивало одно: я по-прежнему не знал, где в Москове взять лиарит. Про это в письме не было ни слова, только обещание сказать при встрече, с глазу на глаз. И это было подозрительно, особенно с учетом его слов про ограбление.

Коридор наверху был низкий, с чадящей лампой в дальнем конце. Я отпер свою дверь и пропустил Виктора вперед. Зажег свечу, мы сели на два стула друг против друга.

— Где лиарит? — спросил я.

Виктор чуть приподнял брови.

— Мне нравится ваш подход. Без предисловий. — Он положил шапку на колено. — Лиарит вставлен как украшение в корону, которую несколько столетий назад французский король поднес нашему тогдашнему царю. Корона сейчас в государственном историческом музее.

— Слиток лунного серебра мне продали, — сказал я. — Корону из государственного музея мне не продаст никто. И не подарит.

— Именно поэтому я и сказал про ограбление.

[Милый.]

— Значит, внизу вы правда не шутили. — Я отодвинулся от стола. — Нет. На этом разговор можно заканчивать. Я артефактор, а не медвежатник.

— Я и не предлагаю красть корону. За нее нас из-под земли достанут, я не безумец. — Он подался вперед. — Но лиарит в ней — это единственный кусок нужного для «Ока» размера, о котором известно точно. Второй придется искать наугад, и никто не скажет, сколько на это уйдет: год, два, пять.

— Если меня возьмут в московском музее, князь не станет меня выручать. Он от меня отречется первым, и будет прав.

— Если возьмут. — Виктор пожал плечами. — Но не возьмут.

— Даже если брать только камень, пропажу увидят. Музей это не чердак. Хватятся, поднимут стражу.

Вместо ответа Виктор сунул руку в карман, достал что-то и положил на стол между нами. В свете свечи вспыхнул крупный изумруд, ограненный, тяжелый.

Я взял его. Камень лег в ладонь холодной каплей.

— Без наполнения маной лиарит от изумруда почти не отличить, — сказал Виктор. — Собственно, потому что лиарит и есть изумруд. Обычный изумруд, который тысячи лет пролежал там, где земля сама сочилась маной. Вы подмените один камень другим, огранив мой под нужную форму, и никто, кроме мастера с манощупом, не увидит разницы. — Он выпрямился. — И еще. Сегодня двадцатое декабря. Главный зал музея каждый год готовят к празднику, а корону на это время сносят в тайник. Хранилище это стерегут крепко, но проще, чем парадный зал. Лучшего окна не будет до следующей зимы.

Я держал изумруд на ладони и смотрел не на него, а на Виктора. Это было слишком просто.

[Милый, камень настоящий. Такими не разбрасываются просто так. Он тебе что-то недоговаривает.]

«Согласен, Лад».

Камень такого размера должен был стоить целое состояние. Год назад он был готов развалить мое дело, а теперь привез с собой камень ценой в целую улицу? Серьезно?

— Хорошо, — сказал я и положил изумруд обратно на стол. — Допустим, подмена меня устраивает. Чисто, без крови. Но я не сделаю ни шагу, Виктор, пока вы не скажете мне правду. Настоящую. Зачем вам это все. Такие деньги, такой риск, такая спешка. Скажете, и мы поедем в тот музей. Не скажете, и я лучше потрачу полгода на поиски второго лиарита.

Виктор откинулся на стуле.

— Я же написал вам. Мне нужен кабинет Апостофина. Разве этого мало? Всякий делец на моем месте…

Я встал.

— Не хотите говорить, дело ваше. Мы разворачиваемся. Завтра поедем обратно в Грозов, буду искать лиарит другими путями. Спокойной ночи.

Я взял свечу и пошел к двери.

— Лене стало хуже.

Я остановился, не оборачиваясь.

— Два приступа за последний месяц. — Голос за спиной изменился, из ровного стал сухим, будто по нему провели наждаком. — Тяжелых. Первый ночью, второй среди бела дня, прямо при мне. Я держал ее за руку и чувствовал, как она уходит. Ее откачали, стабилизировали, но… — он запнулся, и в этой запинке было больше, чем во всем письме, — целители сходятся на одном. Год. Может быть, два, если очень повезет. А может быть всего лишь до весны…

Я обернулся. Виктор сидел, глядя не на меня, а в стол. Год назад он казался мне машиной для достижения целей, холодной и точной. Сейчас за столом сидел уставший человек, которому некуда было деть свою беду.

— Панацея Апостофина, ради которой я столько лет рыл землю, может лежать в двух шагах. В его кабинете, в вашей Лавке. За дверью, которую я не могу открыть, а вы не хотите. И пока я торгуюсь с вами о камнях, время идет. Ее время. — Он вдруг выпрямился, и голос снова выровнялся, вернулся в деловое русло, будто он сам себя одернул и застыдился сказанного. — Впрочем, это уже сантименты. Факт в том, что я заплачу за скорость чем угодно. Изумрудом. Чертежом. Собственной шкурой. Мне нужна ваша Лавка, которая растет так быстро, как только может. Вот и весь мотив, Петр Алексеевич. Довольны?

Я вернулся, поставил свечу и сел напротив. И долго смотрел ему в глаза, ловя то, что человек почти не умеет подделывать. Виктор смотрел в ответ, устало и прямо, и я ему поверил. Или почти поверил, возможно.

— Знаете, в чем разница между нами, Виктор? — сказал я наконец. — Я никогда не отказываю в помощи людям, которым она нужна. Никогда. Начни вы сегодня не с приманок, не с изумруда, а вот с этого, с сестры, я бы не стал ни торговаться, ни разыгрывать вашу беду себе на пользу. Я бы просто помог.

Виктор коротко отмахнулся, как отгоняют муху. Он подобрал изумруд, повертел и снова положил на стол, теперь ближе к моему краю.

— Если возьмете, значит, мы договорились.

— Договорились. — Я взял камень. — Но условия ставлю я. Мои люди в деле участвуют только там, где я скажу, и уходят по первому моему слову, если что-то пойдет не так.

— Как угодно. — Виктору, кажется, было все равно, лишь бы я сказал «да». — Что дальше?

— Дальше мы едем в Москов вместе. Я хочу своими глазами увидеть этот музей, прежде чем решу, лезть в него или нет. И если я увижу, что дело безнадежно, я разворачиваюсь, потому что из тюрьмы я не помогу не княгине, ни вашей сестре, ни себе самому. Это честно?

— Честно. — Он поднялся, взял шапку. — Вы увидите музей. И вы согласитесь, Петр Алексеевич. Не потому что я вас уговорю, а потому что вы уже все решили.

[А он не дурак, милый. Мы, конечно, то всегда знали, но тем не менее.]

Я не ответил. Отчасти потому, что отвечать было нечего.

В Москов мы въехали на шестой день пути, к вечеру.

Огромный по местным меркам, тут, если верить справочникам, жило около семисот-восьмисот тысяч человек. Он не был прямо похож на Москву Земли, по крайней мере не так, как Грозов походил на Питер. Тут было куда больше восточных мотивов из-за того, что через Москов шла торговля с арабскими странами.

Тем не менее я увидел еще издали кремлевские зубцы над рекой, увидел как будто бы знакомые улицы, парки и проспекты. В Москве я бывал не часто, и больше по делам, так что не ощущал того же родства, что было в Грозове, но я все равно снова испытал то самое странное чувство узнавания незнакомого, коробящее и щемящее одновременно.

Заселились мы в большие меблированные комнаты на тихой улице у Замоскворечья: несколько комнат под одним замком, взятые на всех сразу. Так было и удобнее, и незаметнее: пятеро приезжих, снявших угол на праздники, ничем не выделялись среди тысяч таких же.

Наутро мы пошли в музей.

Государственный исторический занимал целый дворец на площади, внутри было людно и тепло уже почти по-праздничному. Мы ходили от витрины к витрине, охали, где полагалось охать, а я работал перстнем, тихо, не поднимая руки.