Патриот. Смута. Том 19 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич - Страница 7

— Так при чем тут Псков? Я молод и могу чего-то не понимать. — Густав произнес это, не ища оправдания, а как бы признавая, что не всемогущ и это казалось добрым знаком. — Но вы сами сказали мне, Псков ослабеет. Весной мы можем взять Ивангород, ударить на Псков и мой отец…

Принц смотрел прямо в глаза Оксеншерна. И тот с каждым мгновением нервничал все больше За этим взглядом, за этим приятным молодым лицом, крылась воля его отца. Воля человека, кровью принудившего риксрод и аристократов к смирению и служению. Не договорами, не уговорами, не деньгами. Не пряником, а только кнутом. Даже, пожалуй, мечом и огнем. Жестко и решительно.

— Ваш отец стар, мой принц. — Вмешался в разговор Юхан. И это было вовремя, потому что Аксель уже был готов отступиться от некоторых идей и договоренностей среди аристократов. Дать им понять, что нужно что-то иное. Этот принц, этот человек за пару лет в Голландии научился носить разные маски и. Да, дьявол! Он опасен. Возможно опаснее своего отца. И удастся ли договориться с таким?

— Я уже слышал это, мой учитель.

— Зима у нас долгая. Она несет болезни. А старый организм… Не подумайте, я лишь радею о здоровье вашего отца. И я бы хотел… — Говоривший склонил голову. — Я бы хотел предложить вам, мой принц, возглавить войско в этом походе на московитов. Вы возьмете Псков, возьмете те земли, о которых договаривался ваш отец. Возможно, если удача будет нам сильно благоволить, переломите ситуацию в Ливонии.

Повисла тишина. Густав Адольф буравил взглядом их обоих. Смотрел то на одного, то на иного. Не выдержал первым молодой Оксеншерна.

— Мой принц, вы же не ради забавы учились воинскому ремеслу, оттачивали его и своей боевой дух у наших друзей в Голландии? Я вижу, слышу, вы стали настоящим рыцарем, воином. В ваших словах я слышу шум моря. Это напоминает мне о рассказах, когда я был еще совсем совсем юн. Тогда, вечерами, я слушал истории о наших предках, славных викингах, бороздящих просторы морей и приносивших ужас на остриях своих мечей. Их кораблей боялись все, все те, кто жил на берегах нашего, шведского моря.

Густав прищурился.

— Помимо свеев, наших предков, там были еще даны и норды. Друг мой. А еще русы, варяги и много кто еще. Я хорошо знаю эти истории. Мне их рассказывали так же. — Взгляд его перешел на учителя. — Ты, Юхан Шюге, рассказывал мне их, не так ли?

— Все так. И вы, мой принц, достойный потомок своих предков. Это слышится в вашем голосе, в ваших манерах. Поездка закалила вас. Вы уезжали юношей, а вернулись настоящим рыцарем, славным мужем.

Он поднял кубок. Но Оксеншернаа видел, как рука его немного подрагивает. Не того они хотели от принца, не такой стали в голосе. Казалось бы восторженный молодой человек, который так хотел услышать о том, что происходит на родине, в миг, когда были затронуты скользкие темы, обратился в крепкого, упрямого и не желающего идти на компромисс воина.

— Вы хотите, чтобы я убедил отца? Я возглавил армию и повел ее на юг? — Холодно произнес принц.

— Да, мой господин. — Оба склонили головы. — Только этого мы просим.

— Этот Игорь. — Произнес Густав задумчиво. — У нас впереди зима. Вести флот нет смысла. Я бы хотел за это время поговорить с ним. Если мои люди сражаются за него. Он чего-то да стоит. Возможно в нем течет кровь тех людей, с кем мы делили ранее Балтийское море. Возможно. — Он улыбнулся. — Мы получим больше выгоды из такого союза.

— Но он отказался. — Начал было Оксеншерна.

— Да. И это делает ему честь. Я бы тоже отказался выполнять договоры, если бы их в отсутствии моего отца заключил с кем-то риксрод. Даже риксрод, а не какой-то иной узурпатор. — Кривая усмешка расплылась на сосем недавно добром и восторженном лице. — Друзья мои. В Голландии я научился одному очень толковому методу ведения войны. Даже двум.

— Каким же, мой принц? — Спросил Оксеншерна. Ему совершенно не нравилось то, что он слышал. С каждым словом, сказанным Густавом, он все более понимал, этот человек опасен, очень опасен. Будь у них год, они смогли бы воздействовать на него, обработать, поговорить, возможно женить на какой-то деве, могущей охладить его нрав и направить мысли в нужную риксроду сторону. Но сейчас перед ним, казалось, сидела точная копия его отца. Даже нет, хуже. Этот Ваза был молод, полон сил, решимости. А еще он был обучен лучшими учителями.

— Мудрость первая, друзья мои. — Улыбнулся, как ни в чем не бывало принц, но в глазах его играл огонь. — На войне делай то, чего от тебя не ждут.

— А, второе?

— Не жди. Бей первым, если можешь.

В охотничьем домике повисла тишина. Двое говоривших с принцем уже даже не переглядывались. Оба понимали, что ставка на этого человека проиграна. Им нужен год, чтобы перетащить его на свою сторону. Показать всю немощность короля, силу риксрода, возможности аристократов и плюсы союза с ними, а не подавления.

Но у них не было этого года. В иных обстоятельствах, да. А сейчас… Король Генрих девятый Ваза мог умереть в любой момент. И под «мог», каждый из этих двоих подразумевал — «должен». И этот зарвавшийся мальчишка тоже «должен» уйти вместе с ним. Но ничего, линия правления не прервется. У них есть еще один кандидат, брат Густава Адольфа. Младший и еще не такой ретивый.

Глава 4

Москва. Палаты бояр Романовых. Недалеко от кремля и Московской компании

С одной стороны Филарету было приятно проводить здесь время. Его чаяниями хоромы и прочие строения приводились в порядок, наполнялись жизнью. С иной — он уже не мыслил себя их владельцем. Он, человек идущий по пути служения Господу. Да, поначалу, когда его только постригли, это казалось ему тяжким крестом, угнетало, но потом, постепенно пришло смирение, а следом за ним и понимание того, что это, возможно, дар.

Ну а после встречи с Игорем Васильевичем он вообще уверовал, что этот путь по настоящему Господом показанная дорога через мрак, искупление за грехи, за все то, что он делал, думал, мечтал. Властолюбие, корыстолюбие, гордыня.

Ходя по комнате в ожидании гостя, с которым было договорено увидеться сегодня, он вспоминал как здесь рос, как возмужал.

Видано ли, первый жених во всей Москве. Самый видный, самый-самый. Первый из многих. Но… Какие-то корешки, подкинутые предателями, какие-то травки, найденные во время обыска, и вмиг улицы столицы обагрились кровью его людей и людей Годунова. Тогда он проиграл. Страшное поражение. И что было потом…

И казалось Тушино, это апогей безумия, страстей, желаний, сводящий с ума калейдоскоп.

Но, искупление пришло.

Филарет остановился, замер, уставился на окно. Стекла не было, за Смуту поместье подверглось разорению, и почти все мало-мальски ценное вынесли. Но сейчас у него были все возможности и средства постепенно восстанавливать нажитое. Это началось еще до Игоря, когда он вернулся. При Шуйском. Но сейчас. Сейчас он понимал, что это поместье, место жительства его сына. Еще не вернувшегося из вотчины. От греха. В Москве нынче для него небезопасно. А придет время, тогда и наладится все. А сам он займет место Гермогена. Старик крепок, но все же он старик. Когда-то придет его срок. Хоть и уперт.

С улыбкой он вспомнил все споры, теологические и по обустройству храмов. Наконец-то им удалось найти общий язык и работа по реформе, чтобы ее предложить Игорю, была почти проведена. Как только царь вернется, так сразу.

Романов поймал себя на мысли, что называл Игоря царем. А как иначе? До Москвы он еще сомневался, после того как войско двинулось на Смоленск, молился и понимал, ляхов одолеть тяжкий труд, и все может обернуться очень и очень плохо. Молился и надеялся, что все же Игорь сможет побороть врага и как-то вернуть былую славу Московского царства.

Вышло даже лучше. И то, что от Смоленска уже не так давно примчался гонец и сообщил, что войско всем людом провозгласило Игоря царем, своим царем, и все подписавшиеся предлагали его избирать уже всем Собором, заставляло с оптимизмом смотреть в будущее. Смута и раздор, казалось, оставались в прошлом.