Чужой берег (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 38

Провоцировали жара и духота, оттого летом припадки были гораздо чаще.

И четвёртое, о чём она сказала, запнувшись, и о чём я спросил прямо, потому что стесняться тут было некогда. Припадки были связаны с месячными, и перед ними случались чаще.

— Ещё одно, и простите меня. Бывает ли, что после припадка платье мокрое?

Лиза залилась краской до шеи.

— Не говорите отцу.

— Не скажу. Это тоже болезнь, и стыдного в этом ровно столько же, сколько в судороге.

Я записал всё.

— Это где вы так? — я показал глазами на её руку.

Лиза прикрыла пятно ладонью.

— В кухне. Я не помню.

Она не помнила, и это было самое точное, что она сказала за час.

— Теперь скажите, чем вас лечили?

Она перечислила, и я слушал, стиснув зубы.

Кровопускания. Раз в месяц, три года. То есть шестнадцатилетней девочке, и без того бледной, три года выпускали кровь. Шпанские мушки на затылок. Это пластырь, от которого вздувается пузырь и кожа сходит, и это делали, чтобы «оттянуть от головы». Порошки, состав которых никто не помнит. И пост.

— И помогало?

— Нет, — сказала Лиза.

— А хуже становилось?

— После кровопускания я лежу пластом два дня. И потом припадки бывают ещё чаще.

Ну конечно.

Родителей я позвал наверх и сказал им всё при дочери. Самое сложное — объяснить понятным языком, что такое эпилепсия.

— Осип Петрович, Марья Ивановна. Первое, что я вам скажу, вы, может, не сразу примете.

— Говорите, — сказал Черкасов.

— У вашей дочери болезнь. Не порча, не одержимость и не наказание. Это болезнь головы. — Мозг у человека работает мерно, а тут по нему словно проходит удар, и на минуту всё сбивается. Оттого судороги и оттого беспамятство. Я говорю «удар» за неимением лучшего слова. Как оно на деле, не знает никто.

— Отчего же он бывает? — вздрогнув, тихо спросила Марья Ивановна.

— Того, Марья Ивановна, не знает никто. Ни я, ни лучшие лекари Европы. Может, узнают через сто лет. Зато я знаю, чего тут точно нет. Тут нет вины. Ни вашей, ни её, ни вашего рода. Она не согрешила и вас не наказывают.

Марья Ивановна закрыла лицо руками. Черкасов стоял и не двигался, и лицо у него было каменное.

— Три года, — сказал он наконец.

— Что три года? — не понял я.

— Три года мне попы говорили одно, а лекари другое. Один в Риге сказал, что это от дурной крови. Другой в Лондоне сказал, что это наследственное и что моя жена…

Он оборвал.

— И вы им верили? — спросил я.

— А кому мне было верить? — резонно ответил он.

Дальше я излагал лечение, а Марья Ивановна записывала за мной, потому что я велел записывать. Отменить всё, чем лечили. Никаких кровопусканий. Никаких мушек. Никакого поста.

— Совсем? — не поверила мать.

— Совсем. Кровопускание её ослабляет, и от слабости приступы чаще. Пост — то же самое. А мушки не делают ничего, кроме боли.

Спать. Ложиться в один час, спать не меньше восьми. Ежели не спится, зажечь свечу и заняться чем-нибудь, а не лежать в темноте и бояться.

Есть. Три раза в день, в одни и те же часы, и не пропускать. И вести журнал. Я взял лист и расчертил его при них. Число. Час. Сколько длился приступ. Что было накануне. Спала ли, ела ли, что случилось. И была ли перед тем аура.

— И вести всякий раз, — сказал я. — Через год у вас будет книга, по которой всякий толковый лекарь увидит то, чего не увидит за один осмотр. Теперь про то, что делать во время припадка. И тут я вас прошу слушать в оба, потому что вы, я думаю, три года делали неправильно.

— Что неправильно? — спросил Черкасов.

— Скажите сперва, что вы делаете.

Он ответил, и я услышал ровно то, чего боялся. Её держат. Всей семьёй, за руки и за ноги, чтобы не билась. И суют между зубов ложку, обёрнутую тряпкой, чтобы не откусила язык.

— Осип Петрович, больше так не делать.

— Отчего? Она же язык откусит!

— Не откусит, — я говорил твёрдо. — Язык при этом прикусывают сбоку, и прикус этот заживает за неделю. А вот ложкой ей выбьют зубы, и обломок она может вдохнуть, и тогда она задохнётся у вас на руках. И держать нельзя. Ежели держать бьющегося человека, можно сломать ему руку в плече. Я такое видал.

Черкасов побледнел.

— А что тогда делать?

— Слушайте. Ничего сложного.

Я стал показывать. Убрать всё, обо что она может удариться. Отодвинуть стул, оттащить от стола, подложить что-нибудь мягкое под голову. Расстегнуть ворот. Повернуть на бок, как только это станет возможно.

— Отчего на бок?

— Оттого, что во рту слюна, а бывает и рвота. На спине она это вдохнёт, а на боку вытечет. Потом замерить время.

— Замерить?

— По часам. Потому что припадок длится минуту или две, и это не опасно. А ежели он идёт больше пяти минут или один идёт за другим без просвета, тогда дело плохо и надо звать врача бегом. И ещё, после припадка она будет спать. Час, а то и два. Не будите. Она в это время не притворяется и не ленится, ей нужно.

Марья Ивановна плакала, не вытирая лица.

— Я её будила, — сказала она. — Всякий раз. Мне казалось, что нельзя дать ей уснуть.

— Теперь знаете.

— А порошок какой-нибудь? — спросил Черкасов. — Капли? Хоть что-нибудь.

— Нет, — сказал я.

Он поглядел на меня так, будто я его ударил.

— Как нет?

— Так. Лекарства от этой болезни нет ни у меня, ни у кого в Европе. Будет, я думаю, но не при мне и не при вас. Всё, что я вам нынче даю, это сон, еда, журнал и то, как её класть на бок. Больше у меня ничего нет, и я не стану вам врать, будто есть.

Я знал слово, знал причину, знал даже, что через сто лет таким больным будут давать лекарство два раза в день. А в руках у меня было ровно то же, что у любого здешнего цирюльника. Ничего.

Лиза сидела у окна и глядела на меня.

— Господин Вершинин. А я замуж выйду?

В комнате стало очень тихо. Черкасов дёрнулся, а я поднял руку. Отвечать надо было честно, потому что шестнадцатилетний человек, задавший такой вопрос при родителях, честности и заслуживает.

— Не знаю, — сказал я.

Лиза опустила глаза.

— Понятно…

— Погодите, я не договорил. Я не знаю, потому что это зависит не от вашей болезни, а от людей, которые вам встретятся. И вот что я вам скажу про болезнь. Дети у вас будут. Женщины с такой болезнью рожают, и рожают благополучно, и я это знаю точно.

— А передастся? — подняла она голову.

— Может передаться, а может и нет, и тут никто вам не поручится. — Я поглядел ей в глаза. — Только вот что имейте в виду. Ежели вы станете спать, есть и вести журнал, приступы у вас станут реже. Может, вдвое. А человек, у которого припадок раз в полгода, живёт как все.

Уходил я в шестом часу. Черкасов проводил меня до крыльца и на крыльце остановился. Он молчал долго, и я видел, чего ему это стоит.

— Господин Вершинин.

— Осип Петрович.

— Вы сказали моей жене, что вины нет.

— Её и нет.

— Она три года считает, что это от неё. — Jн глядел в сторону. — Тот лондонский лекарь так и сказал при мне. Я его тогда чуть не убил.

— Верю, — сказал я.

Правда верил. Черкасов был как раз из тех людей, кто привык решать проблемы кулаками.

Черкасов повернулся ко мне.

— Просите что хотите, — сказал он. — Деньги, письмо, что угодно. Я не из благодарности говорю, а потому, что должен.

Тут я подумал ровно секунду.

— Денег не возьму.

— Отчего?

— Оттого, что я лекарь и мне за это уже платит казна. — Я поглядел на него. — А вот две вещи попрошу.

— Просите.

— Первое. Припас на плавание.

— Какой припас? — удивлённо поднял он брови.

— Хинная кора, — сказал я. — Нам отпустили лишь половину положенного по списку: в Кронштадте её не было. Мы идём в тропики, и без неё мы там ляжем.

— Сколько надо?

— Сколько дадите. И лимонный сок, ежели есть. И полотно на бинты, и корпия.

— Это всё? — он даже усмехнулся. — Я думал, вы попросите чего-нибудь для себя.