Чужой берег (СИ) - Алмазов Игорь - Страница 37

Я поглядел на него. Тысяча рублей — это семь моих годовых окладов.

— Осип Петрович, вы сейчас сделали хуже.

— С чего бы?

— Оттого, что человек, которого перекупают на крыльце, начинает думать, что за дверью что-то нехорошее.

Черкасов помолчал, а после впервые за весь день отвёл глаза.

— Ну что ж, — сказал он наконец. — Я, признаться, ждал другого.

— Знаю.

— Все ждут чина. — Черкасов пожал плечами. — Я двадцать лет вожу товар и двадцать лет гляжу, как люди берут то, что дают. И, между нами, всякий раз оказываюсь прав.

— Нынче не оказались.

— Нынче нет. А поглядеть-то пойдёте?

— Пойду.

Он обернулся.

— Серьёзно? Мне вам платить уже нечем. Вы от всего отказались и всё равно готовы помочь?

— Так уж вышло, что у меня есть несколько свободных дней, — сказал я. — А у вас в доме кто-то болен. Это я уже и так понял. Я не отказываю тем, кому нужен, Осип Петрович. Это, если хотите, четвёртая причина, и она главная.

Дом внутри оказался чистым и небогатым. Не таким, каким я его представлял по фасаду. Мебели было мало, и стояла она странно: стулья отодвинуты от стен к середине, у камина решётка выше положенного, а на углах стола, там, где обыкновенно бывает резьба, была накручена и подшита холстина.

Дом уже всё мне рассказал.

Нас встретила женщина лет сорока, взволнованная и бледная. Черкасов сказал ей что-то, что я не расслышал; она поглядела на меня и кивнула.

— Жена моя, Марья Ивановна, — представил он её.

— Вершинин Андрей Ильич, — слегка поклонился я.

— Пойдёмте, — коротко сказала она. — Она наверху.

Девочку звали Лизой; ей было шестнадцать лет. И именно к ней меня и пригласил Черкасов.

Она сидела у окна с шитьём и, когда мы вошли, поднялась. Тонкая, с той нездоровой бледностью, какой не бывает у большинства людей. Шитьё она держала близко к глазам. И ещё я разглядел то, чего она не прятала, потому что прятать не умела: на левой брови старый рубец, а на тыле кисти блестящее розовое пятно ожога величиною с монету.

Комната была угловая, в два окна, и в ней было светло до рези. Кровать низкая, чуть не в пол, и рядом с нею на полу лежал сложенный вчетверо тюфяк. Под окном стоял столик, и на нём лежала книга корешком кверху. У стены пяльцы, к которым, судя по пыли на раме, не подходили с весны.

Ни зеркала. Во всей комнате шестнадцатилетней девицы не было ни одного зеркала, и на стене осталось светлое пятно там, где оно висело.

— Лиза, это лекарь, — сказал Черкасов. — Русский.

Она поклонилась и села обратно. Я подвинул стул и сел напротив.

— Елизавета Осиповна, я вас осматривать сейчас не стану. Я сперва поговорю с вами, ежели позволите.

Она чуть подняла голову.

— Со мной?

— С вами. Вы про свою болезнь знаете больше всех в этом доме.

За две жизни я твёрдо усвоил, что при таких болезнях родители рассказывают про приступы, а больной рассказывает про то, что было перед ними. И второе стоит вдесятеро дороже. А ещё я усвоил, что подростка, которого три года обсуждают в третьем лице, надо сперва вернуть себе самому. Лиза поглядела на отца.

— Говорите, — сказал я. — Отец с матерью подождут внизу.

Черкасов дёрнулся, явно решив со мной поспорить.

— Но…

— Осип Петрович, — твёрдо сказал я. — Я вас прошу.

Он поглядел на жену, и они вышли.

Дальше мы разговаривали, я думаю, час. И я узнавал про болезнь Лизы, точнее, про её припадки.

Падучая, или эпилепсия. Болезнь, известная тут всякому цирюльнику и не понятая никем. Тут знают, как она называется и как выглядит. Не знают одного: что с ней делать. И оттого делают то, что делали при Гиппократе, только с шпанскими мушками.

Мало того, что не знают, что с ней делать, так ещё, как правило, начинают считать больного человека одержимым или порченым.

Из рассказа Лизы я узнал, что всё началось три года назад, весной. Первый припадок случился за столом, при гостях, и об этом в доме до сих пор не говорят. Бывают они раз в месяц, иногда чаще. Приход этих припадков она чувствует.

Вот на этом я остановился.

— Что чувствуете?

— Странное, — сказала Лиза и покраснела. — Мне неловко говорить, вы решите, что я…

— Не решу. Говорите как есть.

— Запах. — Она поглядела в сторону. — Пахнет горелым. Как будто где-то жгут тряпку. Я оглядываюсь, а никто не чует.

Перед припадком у иных бывает то, что в моё время звали аурой. Никакой мистики и никакого предчувствия. Это начало приступа, только оно захватывает маленький кусочек мозга и оттого проявляется странно. Запах, вкус, чувство уже виденного. И для больного это дар, потому что даёт ему минуту или две, чтобы подготовиться к предстоящему припадку.

— Долго вы это чуете, прежде чем начнётся?

— С полминуты. Иногда дольше.

— Елизавета Осиповна, — сказал я. — Это очень хорошо.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Что же тут хорошего?

— То, что у вас есть время, — спокойно объяснил я. — Отныне, как почуете горелое, вы садитесь. Где стоите, там и садитесь, хоть на пол.

— На пол?

— На пол, — я кивнул. — И вот почему. Люди при этой болезни калечатся не от самой болезни, а от того, что падают. С лестницы, на угол стола, в очаг. Ежели вы сядете заранее, вам падать будет некуда. И второе: как почуете, скажите вслух. Кому угодно, хоть служанке. Одно слово: «сейчас».

— Мне стыдно.

— Знаю, что стыдно. — Я поглядел ей в глаза. — А теперь послушайте, что бывает, когда стыдно и молчишь. Человек молчит, отходит в сторону, чтобы не увидели, и падает там, где его найдут через полчаса. Так уже было?

— Было, — вздрогнув, тихо сказала Лиза. — В июле. Я вышла в сад и там упала.

— Расскажите, как это бывает. Не вы — вы этого не видите. Что говорит мать.

— Мать говорит, что я кричу. Один раз, коротко, и будто не своим голосом. И что я делаюсь вся деревянная, а лицо синеет. А после начинаю биться.

— Долго деревянная?

— Она говорит, покуда сосчитаешь до двадцати.

Тоническая фаза, потом клоническая. Крик оттого, что воздух выдавливает через сомкнутую щель, и никакого крика в нём нет.

— Ещё несколько вопросов, и вопросы неприятные. Роды у Марьи Ивановны были тяжёлые?

— Не знаю. Я спрошу.

— Спросите непременно. Головой в детстве не бились? С лошади, с лестницы, так, чтобы без памяти?

Лиза подумала.

— Я с качелей упала. Мне лет семь было. Матушка говорит, я тогда полдня не в себе была.

Я записал. Три года назад был первый припадок, а падение было девять лет назад. Одно с другим может быть связано, а может и нет, и знать этого мне не дано ни в этой жизни, ни в той. Зато я твёрдо знал другое: к дурной крови и к грехам матери это отношения не имеет никакого.

— Елизавета Осиповна, а бывает ли так, что вы не падаете, а просто на минуту пропадаете?

Она подняла голову.

— Как пропадаю?

— Так. Вы шьёте, и вдруг игла останавливается, а вы глядите в одну точку и не слышите, когда вас зовут. Секунду или две. А после шьёте дальше и не знаете, что была пауза.

Лиза молчала долго.

— Мне говорят, что я задумываюсь, — сказала она наконец. — Матушка сердится. Говорит, я её не слушаю.

— Часто?

— Всякий день. Иногда по многу раз.

Три года в этом доме считали болезнью только то, что видно, а болезнь шла всякий день по десятку раз, и за неё девочку бранили.

— А поутру, как проснётесь, руки у вас не вздрагивают? Так, что можно уронить чашку.

— Роняю, — сказала она. — Матушка говорит, я неловкая.

Дальше я расспрашивал про то, что бывает вокруг припадков, и расспрашивал долго. Чаще всего это случалось, когда она не спала ночь. А не спала она потому, что боялась, и оттого выходил круг. Боится, не спит, а от бессонницы припадок случается снова.

Ещё провоцировал голод. Она мало ела и ела, когда придётся. Мать это поощряла, потому что где-то ей сказали, будто при падучей полезно поститься.