Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ) - Винтер Влад - Страница 6

— Фантастика не нужна, — говорю я, с вежливой улыбкой глядя на библиотекаршу. — Мне бы собрание сочинений Сергея Михалкова.

«Фрекен Бок», которую, как я уже вспомнил, зовут Лариса Викторовна, с удивлением смотрит на меня и, отойдя к полкам, выносит шесть красных томов с золотистыми буквами на обложках и корешках.

Я беру книги и направляюсь к столу.

Первым делом берусь за биографию Сергея Владимировича. Меня почему-то удивляет, что он родился в 1913 году, еще при царе: почему-то думал, он моложе. Михалков запомнился мне, прежде всего, как седовласый старец, вечно появлявшийся на людях в сопровождении своего младшего сына Никиты. Иногда рядом с Сергеем Владимировичем появлялся и его старший сын Андрон Кончаловский. Оба — режиссеры, причем, Андрон, как мне прекрасно известно, попылил в Голливуде.

Прошерстив биографию завтрашнего гостя пионеров, берусь за его произведения, причем, обращаю внимание, прежде всего, на даты написания.

— А ты уже здесь, Матвеев? — раздается за моей спиной недовольный девичий голос.

Оборачиваюсь. Эге, да это наша супержурналисточка Скарлетт Йоханссон. Долго же она шла до библиотеки!

Я поднимаю на нее глаза, стараясь сохранить безмятежное выражение лица. Оля Синявина стоит, уперев руки в боки. Ее темно-синяя юбка чуть выше колен, белая блузка с накладными кармашками, волосы собраны в аккуратный хвост. Она явно раздражена — еще бы, кто-то собирается задать Сергею Владимировичу лучший вопрос, не дать ей поставить на полочку очередной трофей.

Внутри меня происходит борьба опытного циника Сергея Савина и ранимого подростка Дениса Матвеева, который, к тому же, явно был неравнодушен к этой блондиночке. Побеждает, к моему удовольствию, Сергей.

— А что, для посещения библиотеки надо у тебя билет покупать? — едко спрашиваю я.

Оля вспыхивает, фыркает и отходит к дальнему столу у окна. Я слышу, как она шумно раскладывает блокнот и книги, всем видом показывая, насколько серьезно ее намерение победить в этом журналистском соревновании.

Я погружаюсь в чтение. Знакомые с детства строчки «Дядя Степа», «А что у вас?», «Одна рифма» («Шел трамвай десятый номер»). Все это Михалков написал в тридцатые, тогда и прославился на весь Союз.

Закрываю книгу и смотрю в окно. Солнце уже клонится к морю, окрашивая «Звездный» в теплые, медовые тона. Оля Синявина что-то сосредоточенно пишет, прикусив кончик карандаша.

Тихо встаю, отношу книги библиотекарше.

— Уже все, товарищ журналист? — язвительно бросает Оля, не глядя на меня.

— Удачи с подготовкой, — отвечаю я, и выхожу из библиотеки.

В коридоре пахнет свежевымытыми полами, теплым деревом и беззаботным летом. Из-за дверей комнат доносится смех, спор, звуки гитары. Я иду к своей 217-й, и по дороге ко мне подходит, вернее, подкатывает Колька Ларионов.

— Где пропадал? Пошли, в холле Семен Жигунов фокусы показывает!

Я смотрю на его веснушчатое, оживленное лицо. Это его реальность. Простая, ясная, наполненная фокусами, ожиданием ужина, книжками Крапивина и Булычева, походами, зарницами и переглядками с девчонками. А моя реальность теперь двойная. И в этой двойственности — и проблемы, и возможности.

— Пошли, — говорю я.

И мы бежим по лестнице вниз, в гулкий, наполненный жизнью холл, где уже собралась кучка ребят, а долговязый парень в очках пытается заставить стакан с водой повиснуть в воздухе. Я смеюсь вместе со всеми, хлопаю в ладоши, когда фокус, наконец, удается. Но часть меня, холодная и наблюдательная, как будто стоит в стороне. Стоит и смотрит на эти счастливые лица, на это сияющее, не знающее катастрофы 90-х, время, и думает о завтрашней встрече с писателем Михалковым, о длинновязом засранце Анастасе Швабрине, с которым, чувствую, разговор у меня еще впереди.

Семен Жигунов заканчивает со своими фокусами, когда за окнами-витражами сгущаются сумерки, а на посеревшем небе уже кое-где можно разглядеть звезды. Звучит горн и слышится звонкий голос:

— Все на ужин!

Итак, что у нас там? Отварная картошка, посыпанная мелко порубленным пахучим укропом. Куриные котлетки, приготовленные так, что хочется немедленно попросить у повара рецепт. Салат из свежих огурцов, помидоров и редиса, заправленный подсолнечным маслом с небольшим добавлением горчицы.

Ощущая зверский аппетит, я набрасываюсь на еду. Пионеры не отстают. В просторной, освещенной светом электрических ламп, столовой «Звездного» напрочь стихают все смешки и разговоры — раздается только стук ложек и звуки жующих челюстей.

Набив живот до отказа, я с наслаждением запиваю еду стаканом нежного, густого кефира. Собираю со стола свою посуду, отношу в окошко поварихе.

Ни на кого не глядя, направляюсь к выходу из столовой. Я очень устал за сегодняшний день, мне хочется одного — поскорее оказаться в комнате 217 и лечь в свою постель. Утро вечера мудренее.

— Матвеев, не спеши!

Ну, вот здрасьте-пожалуйста. Анна Андреевна окликает меня от стола вожатых, за которым сидят около десяти парней и девушек на вид не старше тридцати лет. Я отмечаю, что вожатые здесь едят то же, что и простые смертные — картошку, котлеты, салат.

— Ты не забыл про «вечерний огонек»?

— Не забыл, Анна Андреевна, — откликаюсь я, хотя понятия не имею, что это за огонек такой.

Через какие-то двадцать минут, после того, как все ребята поужинали, я узнаю: «вечерний огонек» — это своего рода лагерный ритуал, в ходе которого члены каждого отряда собираются в холле в кружок со своими вожатыми. Делятся впечатлениями от прошедшего дня, обсуждают планы на завтра и поют под гитару гимн «Орлёнка».

Я сажусь рядом с Колькой. Ребята начинают друг за другом рассказывать, как у них прошел день. Центральное событие каждого рассказа — это, конечно, как тонул Денис Матвеев.

— Я так испугалась, — чуть не плачет черноволосая низенькая девочка с косичками, глядя на меня круглыми как пятаки глазами. — Дениска был над водой, а потом бульк — исчез, — только круги пошли. Я считаю, Матвеев должен стыдиться из-за своего поведения! Пионеры так не поступают! Лавры Юры Семецкого ему покоя не дают…

Пионеры кивают. Вожатые Владилен и Анна смотрят на меня с осуждением. Я тихо спрашиваю Кольку:

— Кто этот Юра Семецкий?

— Ну ты даешь, — шепчет он. — Юра Семецкий — легенда «Орленка». За одну смену пять раз тонул, и на шестой раз все же отправился кормить рыб.

Владилен пристально смотрит на меня и едко говорит:

— Вижу, герой дня хочет взять слово. Попросим!

Нехотя поднимаюсь. Два десятка глаз — молодых, любопытных, веселых — пронзают меня, словно лазеры. Как же неуютно—то! И, спрашивается, что им рассказать? Как я трахал на камеру Алису Зятько в душном помещении порностудии Russian Hot Сhicks Movies, и умер «королевской смертью»? Пацанам, подозреваю, этот рассказ лихо зайдет. Да и Владилену Львовичу, без всяких сомнений. Вот только как бы потом в лагерь не наведались представители соответствующих органов.

— Ну, — я собираюсь с мыслями. Голосок Дениски звучит тонко и визгливо, что лишь усиливает внутреннее неудобство Сергея Савина. — Я, конечно, виноват. Не рассчитал сил, полез с дуру в море. Больше так не буду. Тонуть — это не очень приятное занятие.

Ребята смеются. Кто-то кричит: «Дайте слово, Анна Андреевна!».

— Слово даю, — отзывается вожатая, с осуждением глядя на меня.

Анна в вечернем свете особенно хороша, ее стройные ножки переливаются бронзой.

«А она бы в порно шикарную карьеру сделала, не хуже Саши Грей», — невольно думаю я, и густо краснею. Анна мое смущение замечает и, похоже, списывает его на искреннее раскаяние.

Белобрысый мальчишка, получивший от Анны Андреевны слово, поднимается, и будто чиновник на собрании, начинает чихвостить меня и в хвост и в гриву за «нетоварищеское поведение», «эгоизм» и «предпочтение личных желаний коллективным планам». Пионерам явно становится скучно. Анна Андреевна прерывает белобрысого «товарища», тот садится, недовольно отдуваясь.