Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ) - Винтер Влад - Страница 4

Меня в моей прошлой жизни не зря прозвали Книгочеем. Эту книгу я отлично знаю, неоднократно брал ее в библиотеке и перечитывал от корки до корки.

И я отлично помню год, в который эта книга была издана — 1973 год. Получается, сейчас, как минимум, начало 70—х. Уже неплохо. Молодец, рыжий Уизли, услужил.

— Сегодня верну, — отзываюсь я.

— Ночью, что ли, читал? — удивляется Коля. — У кого фонарик брал?

— У Кати Бакадзе.

И опять спасибо тебе, Дениска, за память.

— Зыко, — кивает Колька. — Она мне тоже даёт. Мировая девчонка, правда?

Для моего уха, прибывшего из 21 века, тирады Кольки прозвучали довольно пошло. Однако рыжий не улыбается.

Я, ни разу в глаза не видавший эту Катю Бакадзе, не отвечаю, думая над словечком «зыко». Что это означает? Похоже, что—то вроде «клево» или «круто». Надо запомнить.

— Ну, и как тебе книжка?

— Зыко, — вполне искренне отвечаю я.

Пляж, по которому мы все это время идем, упирается в белоснежное четырехэтажное здание, распахнувшее навстречу морю стеклянные окна—витражи. На торцевой стены окон нет, вместо них — большая цветная фреска, изображающая пионеров.

Здание по архитектуре напоминает морской лайнер, — я невольно любуюсь им, щурясь от отражающегося в витражах солнца.

Память Дениса включается, вознаграждая меня порцией ценнейшей информации. Я вовсе не в «Артеке», нет.

Я — во «Всероссийском ордена 'Знак Почёта» пионерском лагере ЦК ВЛКСМ «Орлёнок»«. А прямо передо мной — лагерь 'Звездный», один из четырех круглогодичных лагерей «Орленка».

Внутри, за двустворчатыми стеклянными дверьми — просторный холл, в центре которого разместился огромный бюст Ленина. Неподалеку от бюста под присмотром Владимира Ильича сидят на красных диванчиках несколько пионеров и пионерок. Кто—то читает, кто—то играет в шахматы, кто—то удобно прикорнул и вроде бы спит. На нас никто внимания не обращает — ну, вернулась с моря очередная группа пионеров, делов—то.

— Десятый отряд, переодеваемся, моем руки — и на обед! — приказывает Владилен.

Наши вожатые исчезают в одном из коридоров. Ребята начинают подниматься по широкой лестнице. Я следую за ними, стараясь держаться рядом с Колькой Ларионовым.

Мы поднимаемся на третий этаж. Здесь тоже присутствует холл, но он значительно меньше. Я сразу понимаю, куда подевалось пространство: от лестницы вдоль стены в обе стороны разбегается шеренга деревянных дверей, окрашенных белой эмалью. На каждой двери табличка: «205», «206» и так далее.

Логично: первый этаж лагеря нежилой, отчет комнат идет со второго этажа.

«217» — высвечивается в голове цифра. Ага.

Вслед за Колькой и еще несколькими пацанами вхожу в комнату. Здесь — двухэтажные металлические кровати — белоснежные, как и многое в лагере.

Новая подсказка со стороны Денискиной памяти вызывает у меня некоторую досаду: мое место —верхнее, да к тому же, далеко от окна. Со времен армейской службы я усвоил, что такие места достаются хлипким ребятам. Ну, да ничего, позднее разберемся.

С большим интересом лезу в «свою» тумбочку. Что там у Дениски? Гм, негусто. На верхней полочке — пара аккуратно сложенных футболок, рядом трусы — три штуки. Есть также четыре пары хлопчатобумажных носков: одна пара — белые, но несколько пожелтевшие на пятках, другие — черные.

На нижней полке — аккуратно сложенная форма «Орленка». Белая рубашка, небесно—голубые штаны. Здесь же какие—то брюки — вроде как от школьной формы и затрапезного вида серая рубашка. Стопочку одежды венчает пионерский галстук — будто цветок расцвел.

— Чего ковыряешься?

Оборачиваюсь. Рыжий Уизли… то есть тьфу! — Ларионов Колька. Уже успел переодеться в синие шорты и рубаху — почти такую же рыжую, как его волосы.

— Успею, — бурчу я.

— Книгу давай.

В тумбочке я книгу не видел, но даже без подсказки Денискиной памяти догадываюсь, где она. Лезу под подушку на втором «этаже» — там «Тень каравеллы» и фонарик на три батарейки. Внушительный агрегат! Такой можно и вместо биты использовать.

— Держи.

Колька берет книгу, идет к своей кровати, также расположенной не у окна и под потолком.

Я роюсь в тумбочке, думая, что же мне надеть в столовку. Вариантов немного, — собственно говоря, их всего два. Сообразив, что форму «Орленка», очевидно, надевают по торжественным случаям, вынимаю штаны и рубашку от школьной формы.

— Салют дефективным!

Оборачиваюсь. У кровати, положив руки на мою постель, застыл высокий и с виду довольно крепкий парнишка лет шестнадцати. Лицо красивое до слащавости, но обильно покрыто красными прыщами. Левый глаз слегка косит, волосы несколько длиннее, чем у встреченных мной к этому моменту ребят. На парне — штаны, очень похожие на джинсы, а также добротная клетчатая рубаха.

«Анастас Швабрин», — «вспоминаю» я.

— Слыхал, ты чуть не отправился рыб кормить, мастер спорта по плаванию, — ухмыляясь, говорит Анастас.

Ни нахальная фраза эта, ни развязный тон, с которым она произнесена, мне совсем не нравятся. В своем мире я мигом призвал бы сопляка к ответу, но здесь, в 70-е годы, в советском пионерлагере, мне необходимо быть максимально осторожным. Проблемы мне не нужны, как говорят герои голливудских фильмов.

Быстро переодеваюсь. Неприятно, конечно, разоблачаться на виду у косоглазого, но раздевалок я здесь не заметил, так что мой опыт актера специфического кино, начисто лишивший меня стыдливости, в кои—то веки пригождается.

— Идем, — подскакивает Колька.

Я следую за Ларионовым. Швабрин Кольку легко пропускает, отстраняясь, когда же я пытаюсь протиснуться мимо, утыкаюсь в крепкую грудную клетку пацана. Косоглазый нагло скалится, наклонившись надо мной. Ах ты ж длинновязый засранец! Не думал, что в пионерском лагере есть дедовщина. Впрочем, наверняка она есть везде, где есть слабые и сильные. Я, получается, здесь слабый. Эх, мне бы мое тело, тело Сергея Савина, пусть даже в возрасте пятнадцати лет! Заставил бы ублюдка зубы с пола собирать.

— Да ладно, Анастас, чего ты, пропусти его, — заискивающе говорит Колька.

Швабрин, все так же ухмыляясь, отстраняется. Я прохожу мимо, ощущая стойкое желание вмазать по глумливой физиономии. Но — нельзя. Надо понять, что и как, осмотреться. Косоглазый от меня не уйдет, с ним еще будет разговор…

Мы с Колькой спускаемся по широким белоснежным ступенькам, входим в столовую — и я тут же забываю про нахальное поведение Анастаса. Мать честная, какой запах! В своем мире я был человеком не самым бедным, мне доводилось бывать и в «Праге», и в «Пушкине», и в других престижных ресторанах Москвы. Посещал и «заведения общественного питания» за границей — в Таиланде, в Турции, даже в Италии.

Но никогда мой аппетит не превращался в столь свирепого зверя, как здесь! Хотя, может, это только после смерти так хочется есть?

Столовая «Орленка» — это просторный зал с высокими потолками, заставленный длинными столами, покрытыми белыми скатертями. За столами уже полно ребят — стоит гул голосов, звенят ложки.

Воздух густой, теплый и, как говорил мой дед, нажористый. Пахнет чем-то таким домашним, сытным, от чего сразу текут слюнки.

Колька ведет меня к нашему отрядному столу. Ребята уже расселись. Свободных мест всего два. Рыжий плюхается рядом с чернявеньким носатым парнишкой в оранжевой футболке. «Грузин, армянин или азербайджанец», — думаю я.

Мне остается место рядом с полной краснолицей девицей в серой блузе. Я жду, когда память Дениски Матвеева подскажет имя толстухи, но — тщетно. Девица, не глядя на меня, поглощает из тарелки борщ.

Я опускаюсь на стул рядом с толстухой. Прямо передо мной дымится белоснежная кастрюля борща. Сбоку — еще одна кастрюля, с тушеной капустой, чуть поодаль желтеет горка творожной запеканки. Есть и картофельное пюре, и котлеты — только поодаль от меня. Н-да, не жалеет советское государство денег на питание подрастающего поколения! Конечно, это «Орленок» — всероссийский детский лагерь… Но все же, но все же.