Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ) - Винтер Влад - Страница 19

Не обошлось, конечно, и без курортного романа. Как сейчас помню ее загорелую до бронзы кожу, гриву черных волос, глаза острые как кинжалы. Звали девчонку Джамиля, во всяком случае, она так представилась. Кто по национальности — попробуй разбери. Может, армянка, может, азербайджанка, а может, и дагестанка.

Но девчонка была горяча! Весь вечер мы гуляли по городу, а ближе к ночи отправились на пляж, где под мерный шум волн и в свете полной луны Джамиля отдалась мне с такой страстью, что…

— О чем думаешь?

Смотрю на Синявину.

— Ни о чем.

Не рассказывать же ей, как после страстного секса на берегу я очнулся утром без смартфона и кошелька. Рядом валялась бутылочка из-под «Миринды», которой Джамиля меня угощала вечером. Вот так угостила, клофелинщица проклятая. Хорошо, хоть жив остался, и ключ-карту от номера Джамиля не нашла в маленьком кармашке джинсов.

В отеле у меня оставалось немного денег, и в тот же день я выехал на автобусе в Москву. Таким вот для меня оказался Геленджик. Скверный городишко, чего уж там. Примерно, как Тамань для лермонтовского Печорина.

Но Джамилю, ее гибкий стан, упругую плоть и горячие губы я потом не раз вспоминал.

Геленджик мы объезжаем по трассе, так что сам город я толком не вижу: справа от дороги — горы, слева — промзона, затем — частный сектор, вполне аккуратный и живописный.

Снова автобус мчит по шоссе. Море, которое нет-нет, да и мелькало где-то между горами, между деревьями, исчезает из вида. Местность становится похожей на дальнее Подмосковье. Деревеньки вдоль трассы, колхозы, совхозы. Вот только в моем времени деревеньки, колхозы и совхозы были в основном развалены, пугали своим запустением, нагоняли тоску домами, амбарами и коровниками с провалившимися крышами.

Здесь все иначе. Дома — новые, чистенькие, радующие глаз зеленью садов, огородов и даже виноградников. В колхозах и совхозах все постройки с иголочки, и, что меня особенно поражает, повсюду — стада коров. Сколько ни ездил по Подмосковью — а у бывшей жены Ангелины в Кашире жила мать — стадо видел раза три. А тут нашему водителю то и дело приходится сигналить, чтобы коровы убрались с трассы.

Давно подозревал, что советский продовольственный дефицит — вещь очень неоднозначная. Продукты-то были натуральные — и доказательство этому у меня сейчас прямо перед глазами. Вон идет откормленная рябая коровка, мычит.

Как выглядели бы полки в моем оставленном времени, если бы с них убрали все продукты с добавками, усилителями вкуса, ароматизаторами и заменителями всего и вся? Сколько видов сыра, масла и молока осталось бы на прилавках, если бы производители перестали добавлять в свой продукт пальму? Вопросы, как говорится, риторические.

«По касательной» мчимся мимо Кабардинки, с дальних подступов показавшейся мне живописным и аккуратным курортным поселком.

Автобус делает поворот — и в салоне раздаются восторженные крики. Пионеры вскакивают со своих мест, бросаются к окнам. Вожатые пытаются навести порядок.

Перед глазами открывается голубая морская гладь, окруженная высокими горами. Легендарная Цемесская бухта.

— Смотрите, корабли! — восторженно кричит какой-то пионер.

Действительно. Я вижу крейсер, вижу туристический теплоход, вижу множество сухогрузов на рейде или же пришвартовавшихся в порту. Бухта огромна, она живет своей напряженной, деловой жизнью, и от этого зрелища даже у меня, повидавшего в своей прошлой жизни много стран и континентов, перехватывает дыхание.

За портом, ощетинившимся подъемными кранами, как копьями защищающих город витязей, виднеются белоснежные дома.

— Новороссийск! — объявляет водитель. — Через десять минут будем на месте.

Я смотрю на бухту, на город, раскинувшийся вдоль нее, и меня охватывает волнение — это первый советский город, в котором я побываю. Сколько прочитано, сколько посмотрено фотографий, фильмов и роликов, сколько копий сломано в спорах в Интернете — и вот я в советском Новороссийске. Я все увижу своими глазами.

Автобус съезжает с шоссе, и мы оказываемся на улицах Новороссийска. Я жадно вглядываюсь в каждую деталь. Новые, сверкающие свежей краской троллейбусы скользят по ровному и чистому асфальту. Машин мало, встречаются гужевые повозки.

Дома — те самые, прекрасно мне знакомые пятиэтажные хрущевки — радуют глаз свежими, чистенькими стенами. Во дворах полно зелени, с детских площадок доносятся крики ребятни. Витрины магазинов оформлены скромно, но аккуратно. Люди одеты просто, без той кричащей пестроты, к которой я привык в своем времени, но при этом выглядят новороссийцы достойно и даже нарядно. Особенно девушки.

Советские модницы, как я уже успел заметить, в 1974 году носили юбки настолько короткие, что по этому «показателю» запросто могли бы поспорить со своими внучками.

Оля заглядывает мне через плечо, забыв про свой блокнот. Глаза у нее большие, серьезные.

— Красиво, — говорит она. — Я здесь ни разу не была.

— Я тоже, — отвечаю я.

Автобус тормозит у мемориального комплекса. Еще из окон мы видим устремленный в небо бетонный штык, вечный огонь, строгие линии гранита. Площадь Героев.

— Прибыли, товарищи пионеры! — сообщает водитель, открывая двери. — На разграбление города вам три часа, затем караван уходит. Кто не успеет — тот остается.

Ребята смеются, один за другим выскакивая из автобуса. Потягиваются, разминаются с дороги.

Мы с Олей одними из последних выходим из автобуса под яркое южное солнце. Воздух здесь пахнет морем и цветущими каштанами. Тут же к нам устремляется Анна Андреевна.

— Денис, Оля, держитесь ближе ко мне!

Вожатые ведут пионеров к возвышающейся впереди стеле. Там уже собрался народ — ветераны, жители города, новороссийские пионеры. Навстречу нам устремляется высокая моложавая женщина в темном костюме с пионерским значком на лацкане. Чем-то она напоминает мне лейтенанта Эллен Рипли из «Чужого».

— Добро пожаловать, «орлята»! — обращается «Рипли» ко всем новоприбывшим, затем переводит глаза на вожатых. — Программа следующая: сейчас будет митинг, затем ветераны Малой земли приглашают орлят на встречу в Дом офицеров. Юнкоры есть среди вас?

— Так точно! — подает голос Анна Андреевна. — Юнкоров двое: Синявина и Матвеев.

Мне от этого представления становится не по себе, и в глубине души возникает некоторая зависть к остальным членам нашей группы, бездельникам, просто участникам экскурсии.

— В Доме офицеров у вас будет возможность задать вопросы и взять интервью, — «Рипли» обращается непосредственно ко мне и Синявиной. — Не стесняйтесь, ребята, ветераны — люди простые, они для вас старались, жизни своей не жалели.

Я прямо кожей чувствую, как напрягается Оля. Наверное, прокручивает в голосе свои заранее заготовленные вопросы. Я же просто смотрю на гранитные плиты с фамилиями, на вечный огонь, который дрожит, отражаясь в мокром, как будто от слез, граните.

Вожатые ведут нас к стеле, украшенной цветами и красными флагами с портретами Владимира Ильича Ленина. «Орлята» выстраиваются рядом с местными пионерами.

Прямо под стелой — импровизированная сцена. На ней — ветераны. Моложавые с виду, улыбчивые. Я привык видеть участников Великой Отечественной войны старенькими и немощными, поэтому смотрю во все глаза. Наши деды! Люди, сломившие шею лютому зверю — фашизму. Замечаю: у одного ветерана нет руки, другой опирается на костыль, у третьего — одно из стеклышек очков завязано черной тряпицей. В носу против воли начинает щипать, а на глаза наворачиваются слезы. Наши деды, наши герои!

Начинается митинг. Выступления «официальных лиц» из горисполкома проникнуты пафосом, в них часто звучат имена Владимира Ильича Ленина и Леонида Ильича Брежнева. Мне становится скучновато, но я и в своем времени подобные мероприятия не любил. Тот же пафос, только имена другие.

— А теперь давайте дадим слово нашим героям! — выходит вперед «лейтенант Рипли». — Александр Борисович Емельянов, наш земляк, уроженец Новороссийска, участвовал в создании и обороне плацдарма «Малая Земля», позволившего освободить наш город!