Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ) - Винтер Влад - Страница 17

Мы выруливаем от парадного входа «Звездного» к дороге, ведущей к выезду из «Орленка». Несколько минут едем вдоль постриженных кустов, клумб и белоснежных статуй пионеров с горнами. Попадаются навстречу и здания: многоэтажный Дом вожатых — там живут Анна Андреевна и Владилен Львович; стадион; лагерь «Стремительный» — брат-близнец «Звездного»; приемный корпус.

Но вот показывается Въездная площадь со стилизованным памятником «Костёр»: два языка пламени, переплетаясь, устремлены к небу. Я уже знаю, что этот монумент символизирует два братских лагеря — «Орленок» и «Артек». В 1984 году монумент дополнят третьим всполохом огня, символизирующим Владивостокский «Океан».

В 1984-ом произошло еще одно событие, не вошедшее в анналы отечественной истории. В роддоме №8 в столичном районе Выхино родился Сергей Савин. Меня сегодняшнего, то есть, Дениса Матвеева от появления на свет меня вчерашнего отделяет ровно десять лет — с ума можно сойти, если задуматься. А ведь есть еще моя мама, которой сейчас… 1974 минус 1966… восемь лет! Есть мой отец, есть дядя, бабушки, дедушки! Впрочем, стоп! Я — Денис Матвеев, и у меня есть новая жизнь. Человек не может прожить две жизни одновременно, так что Серегу Савина я должен оставить позади.

Усилием воли заставляю себя не думать о прошлом, и пейзаж за окном в этом мне помогает. Дорога в Новороссийск пролегает по живописному побережью. Слева — синее, спокойное море, справа — поросшие лесом склоны Кавказских гор.

Несколько километров мчимся по шоссе, пролегающему максимум в трехстах метрах от моря. В открытые форточки врывается морской бриз, обдающий лицо мириадами брызг.

Но вот автобус ныряет в лесную чащу и движется по серпантину, над которым нависают верхушки лиственниц.

Асфальт, кстати, идеальный — хоть яйцо по нему кати. А какая чистота! Специально смотрю на обочину, пытаясь разглядеть бутылку или бумажку — ничего. Рекламных щитов нет, встречные машины попадаются так редко, что их водителей и пассажиров хочется поприветствовать, и не одному мне. Пионеры весело машут руками.

Автобус поднимается все выше и выше. В какой-то момент дорога нависает над натуральной пропастью и даже мне, повидавшему в жизни немало всякого, становится жутко. Девчонки визжат, бледные мальчишки делают вид, что ничего страшного не происходит.

Загорелый водитель в рубашке-ковбойке правит умело и лишь усмехается, поглядывая в зеркало на перепуганных пионеров.

Наконец, опасный участок позади. Автобус неторопливо спускается по серпантину, и мы снова выскакиваем на приморское шоссе.

Созерцание красот за окном довольно быстро надоедает. Искоса смотрю на Синявину. Та сидит прямо, и, слегка прищурившись, строчит что-то в своем блокноте.

«Эх, жалко, книжки нет», — думаю я, и вспоминаю стихотворение Алисы Селезневой. Что ж, почитаем.

Вынимаю листочек из кармана. Оля бросает на меня быстрый взгляд, но тут же снова утыкается в свой блокнот.

Разворачиваю листок и начинаю читать:

Лазурное море шумит у скалы,

О чём ты вздыхаешь, скажи мне, волна?

Несёшь ты куда-то свои корабли,

И тает вдали голубая звезда.

А я здесь стою, как песчинка, мала,

(О, море, не смейся над юной мечтой!)

И слышу, как ветер зовёт с корабля,

В страну беззаботную, в край голубой.

Но я не поеду, мне страшно одной,

Не сделаю шаг, не войду в самолет.

Пусть ветер летит над морской глубиной,

А сердце моё неподвижно уснёт.

— Это что? Твои стихи?

Я и не заметил, что Синявина, отвлекшись от написания величайшего в мире репортажа, склонила голову и, едва не касаясь меня блондинистой шевелюрой, заглядывает в открытый листок у меня руках.

— Какое убожество! Волна — звезда — это рифма такая?

— Не твое дело, — грубовато отзываюсь я, сворачивая листок. В душе я вынужден согласиться с оценкой Оли — Алиса написала слабые стихи.

— Как грубо! — Синявина надувает губы, но ее лицо светится от удовольствия. Очевидно, она решила, что стихи написал я, и теперь наслаждается осознанием своего превосходства. Ну-ну.

— А ты что там пишешь? — спрашиваю я и наклоняюсь, будто собираюсь заглянуть в ее блокнот.

Синявина тут же захлопывает свой «молескин», улыбка исчезает с ее лица.

— Не наглей, Матвеев! — округлив глаза, говорит Оля. — Я за тебя работать не буду.

Надо же, как серьезно она относится к нашей деятельности! Будто мы не дети-юнкоры, а настоящие журналисты. Стоит признать, Синявина — профессионал в зародыше, и, если она продолжит в том же духе, то далеко пойдет.

Автобус проезжает дорожный указатель.

— Скоро Лермонтово, — сообщает мне Оля: после того, как она закрыла блокнот, слегка подобрела.

— А почему так названо? — спрашиваю я, хотя сам прекрасно знаю. Историк все-таки по образованию.

— Ну, в честь Лермонтова. «Скажи-ка, дядя, ведь не даром. Москва, спаленная пожаром».

— А почему в честь Лермонтова? — не унимаюсь я.

Оля пожимает плечами, и тогда я выкладываю все карты:

— Дело в том, что здесь в 19 веке находилось Тенгинское укрепление, один из опорных пунктов России во время Кавказской войны. А Лермонтов был поручиком Тенгинского пехотного полка. Вот и назвали село в его честь при основании в 1958 году. Что интересно, сам Лермонтов до этого места так и не добрался.

— Откуда ты все это знаешь? — удивленно спрашивает Синявина.

— Да в книжке какой-то прочел, — уклончиво отвечаю я.

Оля на некоторое время замолкает. Сидит, глядя на рыжий затылок сидящего перед ней пионера, легонько барабанит пальцами по переплету блокнота.

— А знаешь, ты поначалу мне совсем другим показался, — вдруг говорит она, делая упор на слово «совсем».

— Помнится, ты уже упоминала об этом, — отзываюсь я, глядя на нее. — И каким же я был раньше?

— Ну, — она мнется. — Ты, конечно, извини меня, но я думала, ты совсем глупенький и оттого зажатый. Ходил, как неприкаянный. На вопросы отвечал невпопад и ерунду какую-то. А потом вдруг… После того, как ты утонул.

А Оля на опасную почву ступила, на чертовки опасную! Надо бы этот разговор поскорее сворачивать. Пока я думаю, как прекратить дедуктивный поток сознания пионерки Синявиной, мне на выручку приходит водитель.

— Лермонтово! — объявляет он. — Стоянка пятнадцать минут. Туалет — на автовокзале. В ларьке продают вкуснейшие пирожки, но попробуйте только мне испачкать кресла!

«Икарус» останавливается рядом с новым, выкрашенным синей краской, небольшим зданием с табличкой «Автовокзал» на крышей. Пионеры шумно поднимаются с мест, потягиваются, переговариваются. Вожатые дают последние указания:

— От автовокзала никуда не отходим! Разбивается на пары! На все про все пятнадцать минут — не больше!

Анна Андреевна, сидящая двумя рядами впереди, оборачивается к нам с Синявиной и строгим голосом спрашивает:

— Вы все слышали?

— Да, Анна Андреевна, — отвечает Ольга. Я киваю.

Двери автобуса открываются, пионеры шумной пестрой гурьбой выпадают на перрон — иного слова я не могу подобрать, — вызывая умильные улыбки немногочисленных пассажиров, ждущих своих рейсов.

Оля Синявина деловито сует блокнот в кожаную сумку с изображением земляники.

— Пойдем, что ли, — говорит она без особого энтузиазма, явно считая меня не самым интересным спутником.

Мы одними из последних сходим по ступенькам в теплый, прогретый солнцем воздух. Пахнет морем, хвоей и чем-то жареным — возможно, теми самыми пирожками. Лермонтово — небольшой, утопающий в зелени поселок. Домики в основном одноэтажные, ухоженные, с палисадниками. Всюду цветут розы и гортензии. Тишина, нарушаемая лишь стрекотом цикад и далеким шумом прибоя, кажется почти нереальной после шумного, наполненного детскими голосами, «Орленка».

«А ведь это первый населенный пункт СССР, в котором я нахожусь», — думаю я, слегка волнуясь. Все-таки момент удивительный и, вполне вероятно, уникальный. Едва ли в мире много таких, как я, попаданцев. С жадным интересом смотрю вокруг.