Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ) - Винтер Влад - Страница 15

— Ну, тогда до завтра? — поворачивается ко мне Селезнева. Ее глаза вдруг устремляются вниз, на мои плавки, но она тут же отводит взгляд. Уши Алисы розовеют, девушка резко разворачивается и идет к женской раздевалке. Я направляюсь к мужской.

Кое-как протиснувшись мимо разгоряченных ватерполистов, нахожу корзинку со своими вещами. Насухо вытираю волосы, тело. Быстрым движением скидываю плавки, последовательно надеваю трусы, шорты и футболку.

— Как ты ему мячом вмазал, Анастас! — слышу голос Погосяна. — Я думал, он без зубов останется!

Швабрин выдавливает прыщ, стоя у зеркала, и восторги принимает вполуха. Когда я протискиваюсь мимо, Анастас даже не смотрит на меня, что заставляет забеспокоиться сильнее, чем если бы он обозвал, плюнул или сделал подножку.

Вожатые уже выстраивают ребят в шеренги на площадке перед бассейном. Я, как обычно, становлюсь рядом с Колькой Ларионовым.

— Ну ты даешь, Дениска! — тут же начинает рыжий. — Я обалдел, когда ты к Селезневой подкатывать стал. Анастас от злости убить тебя готов.

— Да я не подкатывал, — отвечаю я, ощущая неприятное шевеление в груди: как ни крути, а когда на тебя взъедается такой злобный здоровяк, как Швабрин, комфортно себя чувствовать не будешь. — Так, поговорили немного. Она первая ко мне подошла.

— Ну да, ну да, — усмехается Колька. — Так я тебе и поверил! Ты осмелел здорово с тех пор как утоп. — Рыжий понижает голос до шепота. — А вот я никак не отважусь к Кате подойти. Так хочу у нее адресок взять для переписки! Зыко же девчонка!

— Может, тебе тоже попробовать утонуть? — не сдерживаюсь я.

Колька смеется, но как-то не особо весело.

Стоим, дожидаемся, когда все пионеры выйдут из бассейна. Последними показываются Оля Синявина и Катя Бакадзе. Оля, проходя мимо, бросает на меня странный взгляд: не понятно, чего в нем больше — удивления, заинтересованности или осуждения.

— Все собрались? — кричит Владилен Львович. — Тогда вперед!

На вечернем «огоньке» обсуждаем экскурсию в Дом авиации и космонавтики. И ребята, и вожатые явно устали, поэтому дискуссии не получается. В конечном итоге все свелось к тому, что Оля Синявина подробно рассказала о своих впечатлениях. Для вожатых такие как Оля — палочки-выручалочки.

Но в конце «огонька» Анна Андреевна подбрасывает дровишек в костер.

— Дорогие пионеры! — говорит вожатая, загадочно улыбаясь. — Сегодня директор лагеря передал мне, что по итогам встречи с Сергеем Владимировичем Михалковым два человека из нашего отряда поедут, — она делает театральную паузу. — в Новороссийск!

Ребята оживляются, да еще как! Галдеж стоит такой, хоть святых выноси.

— Синявина и Бакадзе! — орет Ларионов. — А лучше бы меня взяли!

— Я хочу!

— Почему всегда Синявина?

— Тишина! — прикрикивает Владилен Львович.

Анна Андреевна, все также улыбаясь, продолжает:

— Коля, ты угадал, но лишь наполовину. Одно место предоставляется Оле Синявиной, как автору лучшего вопроса нашему дорогому гостю.

Лицо Оли начинает светиться от удовольствия, как Луна в погожую летнюю ночь.

— А кто второй? — кричат ребята. В голосе каждого — робкая надежда.

— Второго назвал лично Михалков, — сообщает Анна Андреевна. — И это — Денис Матвеев.

Десятый отряд отвечает недовольным гулом.

— Он же даже не вопрос сочинил, а басню! — орет Колька. Друг называется.

Но больше всего меня поражает реакция Оли Синявиной. Мгновение назад она светилась от счастья, но вдруг ее очаровательный лобик прорезали две задумчивые морщинки, а в глазах появилось недоумение — как, Дениска⁈ Этот вечный неудачник?

— Поздравляю! — завистливо шепчет сидящая рядом со мной Катя Бакадзе.

— Спасибо, — отзываюсь я.

— Таким образом, — продолжает Анна Андреевна. — Завтра Оля и Денис отправятся в город-герой…

— А мы чем займемся завтра? — недовольно перебивает Женька Войлоков. Женя — круглолицый, крепкий парнишка из какого-то села Тамбовской области. Войлоков писал заметки о хлеборобах, публиковал в районной газете. Одну заметку перепечатали в «Тамбовской правде», после чего администрация области решила наградить Женьку путевкой в «Орленок».

— Для остальных на завтра запланирована обширная программа, — сообщает Анна Андреевна. — Мы все отправимся на приусадебный участок, будем сажать морковку, капусту и свеклу.

— Так и придушила бы! — шипит Катя Бакадзе мне на ухо. Сидящий рядом Колька согласно кивает. Я не могу сдержать ехидную улыбку: «Прости, Катя. Надеюсь, завтра на огороде тебе достанется хорошая тяпка».

— Только вы раньше времени не радуйтесь, — Владилен Львович расхолаживает меня и Синявину. — В Новороссийск вы едете не просто так. Вы должны будете посетить встречу ветеранов-героев Малой земли и написать об этом статью для газеты «Орленка». Это работа, а не прогулка.

После этих слов уровень витающей в воздухе зависти резко снижается. «Огонек» заканчивается и пионеры начинают расходиться. За стеклянными окнами-витражами уже сгустились плотные сумерки. Выползшая из-за туч луна освещает неспокойное, тревожное море. Наверх по ступенькам я поднимаюсь в компании Кольки, Кати, Женьки Войлокова и Оли Синявиной. Ребята беспечно болтают, смеются, лишь мы с Олей встревоженно молчим. Что покажет Новороссийск?

Едва я захожу в комнату 217, как Анастас Швабрин устремляется ко мне.

— Матвеев! Пойдем выйдем!

Колька Ларионов тут же скучнеет и — по стеночке, по стеночке — к своей кровати. Ребята, в том числе Леня Рыльцов и Сергей Зябликов, делают вид, что ничего не происходит — не их война.

Я смотрю на Анастаса пару секунд, затем киваю:

— Ну, что ж. Пойдем, выйдем.

Выходим в темный коридор. Швабрин плотно закрывает дверь и тянет меня за локоть к окну, подальше от комнаты. Явно не хочет, чтобы ребята слышали о чем разговор. Драться он вроде как не собирается, что, должен признаться, меня несказанно радует.

Мы оказываемся у окна, и Анастас нависает надо мной, как скала. Его крысиные глазенки смотрят прямо на меня, не мигая.

— Слушай, Матвеев, — ему бы зубы хорошенько почистить, разит. А может, с желудком проблемы. — Ты меня крепко достал, и я давно бы надавал тебе по шее, если бы мы были в другом месте.

Надо же, а Швабрин, оказывается, тоже способен соблюдать правила, во всяком случае, бояться ответственности за их несоблюдение. Уже что-то.

— Но, поверь мне, говнюк ты сраный, может настать момент, когда мне станет плевать, где мы, — продолжает он, обдавая меня вонючей слюной. — Дома я и не таких как ты ломал, понял?

— Я понял, Анастас, — говорю я как можно миролюбивее. — Но что ты от меня-то хочешь?

Швабрин шмыгает носом, оглядывается на дверь комнаты 217, и понижает голос:

— Я видел, как ты с Селезневой в бассейне трещал. Если еще к ней подойдешь — убью, заруби на носу.

Я молча слушаю, но злость начинает постепенно подниматься во мне, как большая волна. Злость не Дениски Матвеева, а Сереги Савина. Это непорядок, это мне не нужно пока. Я — Дениска.

— И я знаю, что Алиса собирается тебе стихи дать почитать, — бубнит Швабрин.

Стоп! А откуда он это-то знает? Ах, да, та армянская девочка в бассейне.

— Когда она тебе даст свои стихи, ты ей скажешь, что это полное говно и ей лучше никогда не писать, не позориться, понял?

Вот оно что! А ведь Анастас-то наш не так прост, каким казался! Коварный и действенный план разработал по отваживанию Алисы от меня.

— Я понял, Анастас, — отвечаю я не моргнув и глазом.

Он кажется слегка удивленным моей сговорчивостью. Ухмыляется, скаля крупные зубы.

— Ну, тогда пшёл вон отсюда, дефективный. Сегодня, так и быть, спи спокойно.

Возвращаюсь в комнату. Колька смотрит удивленно: в мыслях рыжий уже, кажется, заказал мне катафалк и панихиду. Не обращая внимание на Ларионова, лезу к себе на второй ярус.

Анастас возвращается, насвистывая. Вскоре в коридоре раздается: «Отбой!». Выключается свет в комнате и постепенно ребята затихают.