Актёр: назад в СССР. ЮНКОР (СИ) - Винтер Влад - Страница 11

Михалков идет молча, глядя прямо перед собой. Высокий, прямой, строгий. Его взгляд словно пронзает будущее. Мне неловко, я не решаюсь первым заговорить с классиком. Сергей Владимирович, тонкий детский психолог, это, похоже, понимает.

— Ну-с, юный баснописец, — говорит он задумчиво. — Из какого города будешь?

— Из Москвы, Сергей Владимирович.

— Москва большая…

— Новые Черемушки.

«Спасибо, память Дениски», — мысленно вздыхаю я. Информация поступает вовремя, хоть и скупо.

— Окраина, — вздыхает поэт. — Но район хороший, с историей.

«Да уж это не ваша с Никитой Тверская улица», — думаю я.

— Так ты… Прости, запамятовал, как тебя зовут?

— Денис Матвеев.

— Вот, кстати, у друга моего, Витьки Драгунского, ныне покойного, тоже сынок Дениска — паскудник редкостный, — некстати вспоминает Сергей Владимирович. — Так ты давно пишешь, Денис?

Глава 6

Вот что мне ответить Михалкову? Что пишу с шести лет, начал со сказок, фантастических рассказов, стихов? В возрасте 10 лет отправлял свои «шедевры» в газету «Пионерская правда» (да, в 90-е она еще существовала, и даже неплохо себя чувствовала), в журналы «Юный техник», «Стригунок», «Клепа», «Миша»? Кое-что даже было напечатано в рубрике «Дети пробуют перо».

При этом, наша учительница литературы и русского языка Марья Валерьевна, к моему творчеству относилась скептически, и за сочинения выше «четверки» мне оценок не ставила. Зато за изложения хвалила и ставила только «пятерки». Пересказать своими словами чужое произведение, да так, чтобы оно и новыми красками заиграло, — скажу без ложной скромности, в этом я мастер. Вот только к чему этот талант можно было в мое время, время Сереги Савина, применить?

— Пишу около двух лет, Сергей Владимирович.

— А сейчас тебе сколько?

— Пятнадцать.

— Ааа! А я, ты знаешь, раньше начал этой ерундой страдать. Лет в девять написал несколько стихотворений, если можно их так называть, и отец мой отправил вирши эти поэту Александру Безыменскому. Тот похвалил. А с 27-го года, сколько, бишь, мне было… да, четырнадцать — я уже начал печататься. Ты не публиковался еще нигде?

— Нет, Сергей Владимирович.

Михалков искоса смотрит на меня и серьезным тоном говорит:

— А пора бы. Знаешь, басня твоя мне понравилась, я бы мог попробовать ее предложить редколлегии «Мурзилки». Глядишь, и тиснут. Рукопись у тебя при себе?

Я мысленно хвалю себя за предусмотрительность.

— Конечно, Сергей Владимирович.

Вынимаю из кармана и протягиваю Михалкову тетрадный листок, на котором аккуратным почерком записана басня «Дым без огня». Сверху выведено имя автора: «Денис Матвеев». Снизу — дата и место написания. 1974-й год, «Орленок».

Михалков берет листок. Мы медленно идем по аллее. Бураков и Зина уже скрылись за поворотом.

— «Дым без огня», — читает Сергей Владимирович. — Недурственное название. И насчет рифм я погорячился. Очень даже неплохие рифмы. А главное, мысль зрелая, недетская. О клевете, о том, как легко повесить ярлык и как трудно его снять.

Поэт вдруг останавливается, смотрит на меня и говорит внушительно так, по-учительски:

— Мне, Денис, нравятся талантливые дети. У меня сыновья Андрей и Никита тоже талантливыми были в твоем возрасте. Я чувствую талант и в тебе. Пусть сырой, но все же.

Он снова шагает вперед, и я спешу за ним. Говорите, говорите, Сергей Владимирович, лейте бальзам на авторскую душу!

Однако липовая аллея кончается и мы упираемся в корпус «Звездного». На ступенях с нетерпением ждут Бураков и красавица Зиночка.

— Сергей Владимирович, обед! — кричит директор.

Михалков вынимает из кармана позолоченную шариковую ручку, быстрым движением отрывает от листочка с басней небольшой чистый кусок и что-то на нем пишет.

— Держи.

Он протягивает мне бумажку.

— Позвонишь, как будешь в Москве. Сообщу, как обстоят дела с «Мурзилкой».

— Спасибо вам огромное, Сергей Владимирович! — искренне говорю я.

— Да пока не за что. До свидания, Денис.

Он уходит. Я смотрю на клочок бумаги. Там — номер телефона и размашистый автограф: СМихалков.

Сергей Владимирович с директором и секретаршей Зиночкой, заманчиво покачивающей бедрами, исчезают за стеклянными дверями «Звездного».

В ушах все еще звенит голос поэта: «Позвонишь, как будешь в Москве». Я бережно прячу бумажку в нагрудный карман, застегиваю пуговицу.

Возвращаюсь в реальность и вспоминаю, что обед сейчас не только у Михалкова, но и у меня. При мысли о еде в животе начинает урчать — молодой организм требует питания.

Спешу в столовую. Пионеры уже за столами. В воздухе — аппетитный запах супа-харчо, куриных котлет, гречки с подливой. Замечаю Михалкова, Зиночку и директора Буракова. К моему удивлению, они сидят за столом вместе с вожатыми, едят ту же еду, что и пионеры.

Помнится, в мою школу в 90-е годы приехал директор завода, много лет назад эту самую школу окончивший. Так высокому гостю накрыли в столовой отдельный стол с разносолами. Ученики, давясь пшенной кашей, узнали много нового о вкусной и здоровой пище. Правда, в теории.

Здесь, в Советском Союзе, похоже, не так.

Подгоняемый голодом, спешу к столу своего отряда. Плюхаюсь на стул рядом с Колькой Ларионовым, подвигаю тарелку супа и начинаю есть.

Рыжий что-то бубнит мне на ухо, но я не слушаю: сейчас мое тело жаждет только одного — еды.

Отправляю в рот последнюю ложку гречневой каши, запиваю обед стаканом грушевого насыщенного компота. Хорошо—то как!

Половина пионеров уже покинули столовую. Испарились и вожатые, и Михалков с компанией. За столом десятого отряда со мной сидят лишь несколько девчонок во главе с победительницей конкурса Олей Синявиной.

— Матвеев! — окликает меня наша «Скарлетт».

Отвлекаюсь от компота.

— Чего тебе?

Она явно удивлена моему грубоватому тону. Ну, пусть привыкает. Дениска Матвеев немножко изменился.

— А о чем ты с Михалковым беседовал?

Вопрос вполне ожидаемый. Оля и остальные девчонки смотрят на меня во все глаза.

— Он пообещал похлопотать, чтобы меня взяли в космонавты, — как ни в чем ни бывало отвечаю я.

Девчонки смеются. Синявина белеет от злости:

— Ну, не хочешь говорить, и не говори! Подумаешь!

Я усмехаюсь и принимаюсь собирать со стола посуду. Вдруг подскакивает Владилен Львович.

— Вы чего расселись? Быстрее доедайте свою кашу! Забыли про ПЧМ?

ПЧМ в «Орленке» — это Полтора Часа Молчания. Аналог детсадовского «тихого часа», только пионерам не нужно спать — надо просто тихо сидеть в своих комнатах и заниматься чем-то спокойным, нешумным.

Я отношу посуду и направляюсь к выходу из столовки. Оля Синявина с подружками идут за мной, вполголоса переговариваясь. Я догадываюсь, кому девчонки перемывают косточки, но — мне совершенно все равно. У меня в кармане лежит телефон Михалкова.

Комната 217 встречает гробовой тишиной. В воздухе витают страх и ненависть. Понятно, ночной инцидент с пастой еще не забыт. Ребята лежат и сидят на кроватях. Кто-то делает вид, что спит, кто-то считает мух на потолке, закинув ногу на ногу. Колька Ларионов читает — надо полагать, Крапивина. Леня Рыльцов и Сергей Зябликов играют в карты.

Анастас Швабрин и Погосян стоят у раковины. Что-то тихо обсуждают. Когда я захожу в комнату, замолкают. На физиономии Швабрина появляется глумливая ухмылка:

— Привет дефективному! Слыхали, ты теперь у нас не только юнкор, но и поэт, а, Матвеев?

Не ответить — наверняка пристанет. Но и ответить нужно так, чтобы не пристал.

— Ага, — отзываюсь я и, как ни странно, этого оказывается достаточно. Швабрина такая прямота обескураживает, и он направляется к своей кровати. Ясно, что отстал ненадолго. Нужно быть начеку.

Только я залезаю на второй ярус, надеясь часок отдохнуть раз уж здесь так заведено, как раздается негромкий стук в дверь комнаты и девичий голос: