Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 57

Поутру Ефимка приволок целую охапку. Ус оказался охренеть как хорош: длинные полосы, гибкие и прочные, как рессора. Распарили одну в котле, согнули в кольцо, стянули бечёвкой и выставили на мороз — каменеть. К вечеру я устроил презентацию: печь, таз с горячей водой, публика подобралась солидная — Тилезиус с Лангсдорфом, Фоссе, Уоткинс и Ефимка при кружке сбитня. Даже болезный Горнер порывался присоединиться, но его прогнали обратно в постель.

Я срезал бечёвку и опустил кольцо в таз. Сначала не происходило ничего. Совсем. Публика заскучала. Фоссе поглядывал со значением: вот они, дескать, графские затеи. Ефимка осмелел и сунулся с кружкой к самому тазу:

— Барин, а барин, скоро ль мы медведя студнем потчевать ста…

Договорить он не успел. Ус ожил — враз, со злым мокрым хрустом: кольцо развернулось, хлестнуло по воде, окатило всех брызгами и выбило у Ефимки кружку из рук! Чёртова пружина оказалась живее всех живых. Сбитень — на Фоссе, черепки — по всему полу, а Лангсдорф выразился по-немецки и очень понятно.

Первым опомнился Тилезиус. Он поднял мокрую полосу, посмотрел на просвет и выдал формулу, которой позавидовал бы любой профессор:

— В холодный жир она спит. В тёплый живот — просыпат!

— Вот именно, — сказал я.

Праздновать я запретил — прежде всего, себе. Оставались вопросы, и каждый с зубами: длина полосы, тугость скрутки, чем вязать. И главное — приманка: чтоб клиент проглотил её, не жуя, и не делился с собаками. Это всё — на завтра, на свежую голову.

А пока я стоял у печи и вертел в пальцах непокорную полосу — она, сука, так и норовила спружинить, швейцарским часовщикам такое и не снилось. Потом повернулся к Уоткинсу:

— Ладно. Кажется, я знаю, чем кормить нашего медведя.

За стенами опять поднимался ветер. Со стороны берега залаяли собаки.

Глава 19

Утро началось с двух новостей. Хорошая: погрузка шла полным ходом — тюки двигались к берегу, Фоссе клеймил их и записывал, Уоткинс дирижировал трюмами. Плохая: капитан же и напомнил, что безо льда его холодильник — просто сырой подвал, а лёд при живом медведе никто резать не пойдёт. Короче, дедлайн рычал на меня в полный голос. Пришлось из торговца срочно переквалифицироваться в конструктора смертоносных закусок.

Мастерскую развернули в углу пакгауза: печь, котёл, верстак и два немца в роли научных консультантов. Полосы уса мы щепали вдоль и заостряли по концам — материал обрабатывался ножом, гнулся, как хороший пластик, и не ломался. Первую боевую скрутку я связал суровой нитью и утопил в растопленном жиру: пусть схватится единым куском. Застыло. В тёплой воде жир послушно сполз — а скрутка и не подумала раскрываться: нить-то, сука, никуда не делась!

Тилезиус констатировал смерть проекта с прямотой прозектора:

— Так ус связанный. Он не может делайт убийство. Он просто лежит.

Ладно, на хрен нить. Скрутили туже, залили жиром, выставили на мороз… Полоса дождалась, пока отвернёмся, и распрямилась прямо в остывающем жиру — разнесла всё к чертям, только брызги полетели! Жир держит её, лишь, когда застыл камнем, — а каменеет он полчаса. Замкнутый круг, чёрт возьми: пружина сильнее клея.

Решение пришло из детства, от эскимо. Лёд! Полосу складываем зигзагом, буквой Z, зажимаем в разъёмной деревянной форме — Ефимка сколотил её из двух створок — и заливаем водой с кровью. На морозе схватывается за час: получается твёрдое ледяное ядро, внутри которого спит согнутый ус. Форму снимаем, сердцевину обмазываем жиром, оборачиваем мясом — и с виду это обычный мороженый кусок, какие медведь на разделке видал сотни. А внутри — туго взведённая пружина!

Пока формы промерзали, я, кстати, потолковал через толмача со старым китобоем — сморщенным, как сушёный гриб, и торжественным, как архиерей. Про копья и их секрет он молчал наглухо, зато про самое важное сказал спокойно, как о погоде: кит после удара уходит — на день, на два, бывает, и на неделю. Потом и тушу ищут по всему морю, по птицам да по запаху. Я намотал на ус — на свой собственный: быстрых смертей этот промысел не обещает никому.

Испытание вышло не столь эффектным, как давешний фокус с кружкой, зато честным. Тюлений желудок — Тилезиус раздобыл у местных — наполнили тёплой водой, чтоб по градусу выходило как в медвежьем брюхе, и опустили туда готовую приманку. Ждали долго: я успел дважды проверить погрузку и один раз поругаться с Фоссе. Наконец, лёд внутри дотаял, ус развернулся и пропорол оболочку насквозь — жёстко, злобно, только вода плеснула!

— Проколол. А сколько времени ушло? — Я кивнул на почти догоревшую свечу.

Тилезиус развёл руками:

— Долго. Медведь успеет далеко ходить.

Сюрприз! Ловушка не убивала — она калечила. Клиент сожрёт угощение, отойдёт на полверсты — и только там поймёт, что обед был с сюрпризом. Итого, расклад честный: ус его притормозит, а точку ставить придётся штуцеру. Что ж, мне не привыкать доделывать за техникой.

К вечеру на морозе стояла батарея готовых форм, а Ефимка с гордостью показывал всем желающим дырявый желудок. Оставалось выбрать место, накрыть стол и дождаться гостя. Я ещё не знал, что первыми на банкет явятся совсем другие гости — мелкие, наглые и совершенно незваные.

Место выбирали, как под лавку в торговом ряду, — с умом. Местные показали медвежью тропу: от разделочных мостков вдоль береговой складки, мимо дороги к озеру и обратно в торосы. Я походил, принюхался и ткнул пальцем в прогалину: зверь тут уже кормился, ветер тянет от него к морю, а вокруг — чистое поле, стреляй не хочу!

За день артель поставила вышку: четыре толстых столба, настил, упор для штуцера и лестница, которую можно втянуть наверх. Не крепость — насест, зато с него простреливалась вся прогалина. Земля, правда, промёрзла, как бетон, и ямы под столбы дались мужикам тяжелым трудом, кровавыми мозолями и руганью на трёх языках.

Для затравки разбросали простых пищевых отходов — рыбьи головы, мясную обрезь, требуху. Боевые заряды я решил придержать: пусть гость сперва привыкнет к дармовой столовой. Утром пришли проверять — и застали полный, к такой-то матери, разгром. Снег вокруг был истоптан мелкими лапками, отходы исчезли подчистую, а поодаль сидели двое наглецов и ждали добавки. Песцы! Мелкие, пушистые — и прожорливые, как саранча.

Ефимка вскинулся за ружьём — я поймал его за шиворот:

— После твоего выстрела сюда только глухой медведь придёт!

Стрелять у приманки нельзя ни при каких раскладах, хоть бы песцы у нас с рук ели. А просто гонять — толку нет: эти тати возвращаются быстрее, чем успеваешь отвернуться.

Решение подсказали местные: раз нельзя шуметь — надо бить тихо. К вечеру на вышке устроился алеутский охотник с луком — немолодой, спокойный, с лицом человека, которого не удивишь ни песцом, ни графом. Работал он тихо, как сама зима. Первого песца мы с Ефимкой прозевали оба: только что сидел, воровато прижав уши, — и вот уже лежит со стрелой, а парнишка хлопает глазами: когда⁈ Второй оказался умнее — пошёл в обход, против ветра. Охотник не шевелился четверть часа и взял его с двадцати шагов. Шкурки забрал себе — такая у нас назначена плата, и в результате обе стороны остались довольны.

Короче, выкладку я перестроил по науке. Мелкие куски — дорожкой, пищевым следом. Обычное мясо — первым блюдом, на виду. Боевые — дальше и на совесть закреплены: колышками и ремнями, так, что песцу не сдвинуть, а медведь сможет сорвать одним движением лапы. Собак велел запереть и не выпускать, следы затоптать, людям уйти засветло: пусть позёмка приберёт за нами не только остатки следов, но и запахи.

Первая ночь наверху вышла долгой, как нудная проповедь. Мороз забирался под парку, ветер нёс сухой снег, у берега ворочался и потрескивал лёд, из поселения доносился собачий лай. И — ничего. Ни тени, ни звука, ни жёлтых глаз. К третьему часу Ефимка застучал зубами и зашептал, что зверь, видать, ушёл насовсем. Я думал иначе: этот битый жизнью господин попросту ждёт, когда выветрится наш запах. Игра на выдержку — чистый покер, только ставки мохнатые. На рассвете мы убрались, не тронув выкладки.