Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 56

Оставалась вторая половина. И у неё, как скоро выяснилось, были клыки.

Наутро Резанов сдался, но лишь наполовину: выдал разрешение на пробную партию, под описи и печати. Утренняя планёрка у его превосходительства вышла короткой: Фоссе — считать, клеймить и вести ведомости, Лисянскому — свидетельствовать, а Уоткинсу и его боцману — готовить трюмы. Работа закипела.

Брали не подряд, а лучшее из старых запасов: сухое, без гнили и ровно сложенное. Совсем дохлые тюки я отставил сразу — платить фрахт за то, что в Кантоне выкинут, дураков нет. Фоссе тут же возмутился: лучшие-де партии и обычным путём продать легко, извольте брать залежалое.

— Первый рейс должен доказать, что схема живая. Повезём труху — получим убыток, и второго рейса не будет. — Я похлопал по отобранному тюку. — А труху вашу пристроим следом, когда отладим процесс.

Резанов, подумав, встал на мою сторону.

Уоткинс тем временем мерил трюмы и урезал мои аппетиты. Я хотел грузить под завязку — партнёр упёрся: осадка, шторма, запас воды. Один удачный рейс приносит прибыль. Один лишний фут осадки отправляет её на дно. Спорить я не стал: как ледяное поле вскрывает перегруженное судно, мне уже объяснили.

Зато у меня была идея, как добрать выгоды без лишнего фута. Лёд! Не морской, солёный, а чистый пресный — из здешнего озера. На Уналашке он даром, а в Кантоне студёные напитки — роскошь для богачей; даже если половина растает, остаток окупит возню, а нижние блоки заодно поработают и балластом. Трюм-холодильник, доставка прохлады на дом — я на этом уже поднимался, гавайскую мою коронку Уоткинс помнил.

Резанов покрутил пальцем у виска — вежливо, по-камергерски. Уоткинс же кивал: если уложить с умом, отчего не попробовать. А Фоссе спросил сухо: собирается ли граф утопить казённые шкуры в талой воде?

И ведь попал в точку. Навалить лёд без ума — подмочить тюки, сгноить мех и приехать в Кантон с компостом вместо товара. Пришлось слегка повозиться, переделывая ледовый отсек: в прошлый-то рейс шкур было намного меньше, а льда — больше! Талой воде обеспечили сток к помпам, записали обязанность откачивать талую воду дважды в день. Уоткинс поставил условие: если потечёт перегородка — весь лёд летит за борт, шкуры важнее. Я подписался под этим без спора.

За льдом снарядили артель к озеру: прорубить блоки, вытащить на берег, довезти на нартах. Вернулась она через час — и совсем не с тем грузом.

На передних нартах лежал человек — вернее, то, что оставила от него медвежья лапа: парка в клочья, лицо серое, снег под ним чернел от крови. Вторые нарты пришли пустыми: их седок пропал.

Медведь. Белый, огромный, вышел из снежной пелены прямо у дороги. Люди успели пальнуть — он даже с шага не сбился, сволочь такая. Одного отбили баграми и пешнями, второго утащило в белую муть.

Рассказчиков было много, и сходились они в одном:

— Ружья его не берут!

История тянулась не первый день: сперва медведя видели у берега, затем пропал промышленный, а после зверь разорил и мясной амбар. Били его из тяжёлых стволов, находили кровь на снегу — и всё. После ранения он стал осторожнее и злее. Я вспомнил, что и сам читал когда-то: белые очень тугие на рану, ходит такой, будто в бронежилете, — а уж подранок и вовсе…

Тилезиус с Лангсдорфом на удивление не спорили и поддакивали хором:

— Никогда такого зверя тут не видывали. Наверное, его принесло течением на той гигантской льдине!

Ну да, у здешней науки на всё один ответ. Но ведь, и правда, сходится. Картина нарисовалась сама: мишка устроился в снегу и сладко проспал бурю; проснулся — льдину уже несёт, зато кругом нерпы, харч сам подплывает, бежать некуда и незачем. Пока дрейфовал, его и прибило к Уналашке. Нерпы разбежались — и на берег сошёл пассажир первого класса: злой, голодный и никем не званый, чёрт бы его драл.

Раненого унесли в тепло. Артельщики смотрели в землю: к озеру больше ни ногой, хоть двойную плату посули. Я их не винил: тут спецназ нужен, а не мужики с пешнями. Заготовка льда встала ко всем чертям, вместе со всеми моими дедлайнами. Да что лёд, люди боялись от домов отходить, замирал весь промысел.

И тут «общество» дружно повернулось ко мне. Кто-то из компанейских брякнул:

— Вот если б вы, граф, зверя убили — вы же у нас известный смельчак!

Ага. Смельчак — это который лезет в пасть, пока остальные рассказывают. А вот это уже разговор: мысль моя крутилась туда же, только заходила по-деловому.

— Убить можно, — сказал я, когда гомон стих. — Только я не благотворительное общество. Медведь сорвал мне заготовку льда и распугал грузчиков. Решу вашу проблему — а вы, Ваше превосходительство, отгружаете на «Эбигейл» не одну партию, а всё, что возьмём. Всё равно ж сгниют!

Резанов долго смотрел на меня. Затем — на штабеля мехов, мысленно, сквозь стену. И наконец — на притихшее «общество».

— Не будем складывать все яйца в одну корзину! — решился он. — Вот вернётся ваш Уоткинс, вторым рейсом остальное повезёт! А вы, граф, обещались решить проблему с медведем. Действуйте!

Тут же на бочке было написано распоряжение: отгрузить половину запаса, а прочее готовить к следующему приходу шхуны. Фоссе принял бумагу с лицом человека, у которого из рук уводят самое дорогое, но смолчал.

Ладно. Полмиллиона шкур против одного медведя — курс обмена, каких поискать! Осталась сущая ерунда: уговорить вторую сторону сделки.

Первым делом я устроил стрелявшим допрос — с пристрастием, но без обид. Ружья их осмотрел лично и даже присвистнул: тяжёлые промысловые стволы, против моего штуцера — чистая артиллерия! Тем страшнее выходило для публики: уж если такие пушки зверя не остановили — значит, он заговорённый, и точка.

Я держался мнения попроще — баллистического. Расспрос показал простую вещь: стреляли в сумерках, сквозь снег, издали и второпях; один заряд чиркнул вскользь, после другого нашли кровь; в голову или под лопатку не целил никто — не до того было. Итого: зверь не бессмертный. Медведь — раненый, учёный и оттого вдвое опасный. Тут не чудо — тут гранатомёт нужен! А за неимением оного придётся думать головой.

Погоню по следу я запретил первым же распоряжением: подранок в снегах умнее любого загонщика — обойдёт, заляжет, ударит сбоку. Вместо геройства — скучная оборона: посты у складов, у дороги к озеру и возле собак; отходы и рыбьи потроха возле жилья не бросать, харчи убрать под замок. Резанов предложил два десятка людей с ружьями, но я отказался: толпа зверю, что колокольчик, за версту слыхать! Нет, тут требовалась не облава, а приманка — такая, чтобы он сам пришёл и сам всё сделал.

Вечером у печи мы перебрали способы. Засада у приманки? Почует и уйдёт — этот уже стреляный, во всех смыслах. Яма? В мёрзлой земле её долбить до Пасхи. Самострел с верёвкой? Перебьёт к чертям половину собак, а то и какого-нибудь любопытного человечка. Отрава? Быстрого яда нет, а от медленного он сдохнет где в торосах — ищи его потом. Короче, весь охотничий арсенал по очереди улетал в корзину.

И тут в памяти всплыла книжка из детства — про север и зверобоев. Эскимосская ловушка: полоску китового уса распаривают, сворачивают тугой спиралью, замораживают в куске жира — и подбрасывают. Мишка глотает угощение, не жуя, жир в брюхе тает, пружина освобождается и распрямляется. Дальше догадайтесь сами. Впрочем, правда это или охотничья байка — я понятия не имел. Значит, проверим: у меня и лаборатория под боком — целых два доктора натурфилософии, грызущихся, как коты в мешке.

— А как тут у вас с китовым усом? — спросил я Фоссе.

Оказалось — лучше некуда! Алеуты испокон веку бьют китов: выходят на байдарках, в одиночку, на зверя размером с бриг — и как-то ухитряются. Как именно — молчат: охота эта у них дело сакральное, чужих в подробности не посвящают. Поговаривали, что копья у них с каким-то секретом, — но правды не дознался никто. Компания же с самого основания выкупала добычу по «сказочно щедрой» цене — двадцать пять рублей за тушу! Мясо — аборигенам, всё прочее — себе. Сделка чистый вин-вин — особенно если считать со стороны Компании. Так что ус лежал на складах — связками, только выбирай.