Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 54

Суда тем временем снаряжались. Уоткинс гонял команду в хвост и в гриву: налить воды, принять свежей еды, подлатать мелочи, переложить груз и дать людям отоспаться до выхода. Сборы напоминали пожар в борделе — быстро, шумно и с руганью на трёх языках. «Нева» готовилась туда же, к Уналашке, и Лисянский, узнав о попутчиках, скис окончательно: запретить он нам не мог — терпел, стало быть. Идти одним курсом с наглым графом и его летучим американцем — удовольствие, прямо скажем, невеликое!

А дома меня ждал допрос почище любого РУБОПа. Шёлк на сарафаны — целый салон на дому — жёны приняли благосклонно, но военную хитрость раскусили мгновенно: чёрта с два таких проведёшь подарками.

— Ты — море? Опять⁈ — Тея упёрла кулачки в бока, и глаза у неё сузились до бойниц. — Рыба — фу! Море — фу! Ты — дом сидеть!

— Дети скоро, Феодор, — негромко добавила Моана, а от её тихого голоса делалось страшнее, чем от крика. — Два ребёнка. Ты помнить? Ты стрелял, тебя чуть-чуть убивали. Котлеан живой. А ты опять уплывать?

Пришлось клясться и божиться, что я мигом: одна нога тут, другая там, они и заметить не успеют. Моана поглядела на меня долгим подозрительным взглядом, но всё же кивнула. Тея надулась, посопела и выторговала гребень, зеркальце и клятву вернуться до родов. Дал её с лёгким сердцем: тут и врать не пришлось. Гребень с зеркальцем, само собой, был обещан и Моане.

Собрался я налегке, взял одного Ефимку: не на войну иду.

Короче, вышли мы почти одновременно, поутру, с приливом. И тут Джерри не удержался — устроил на выходе из бухты маленькое представление: «Эбигейл» распустила паруса и пошла рядом с «Невой», не отставая ни на сажень, а потом вырвалась вперёд. Лисянский смотрел на это с мостика, и на лице его читались злость пополам с завистью.

При этом оба капитана притворялись, будто заняты исключительно навигацией.

Курс проложили на Уналашку. Я был уверен, что еду выпрашивать у важного вельможи разрешение на полусгнившие шкуры — процесс знакомый, расклад ясный, козыри при мне. Знал бы я, что ждёт меня на этом острове на самом деле, — начал бы репетировать ещё дома.

Глава 18

Уналашку я представлял себе островком: сопка, бухта, десяток изб — вся география. Реальность выглядела иначе. Из снежной пелены то выступала, то снова пряталась целая горная страна: белые склоны, чёрные каменные обрывы, и края ей видно не было. Уоткинс, поймав мой взгляд, пояснил: остров куда больше, чем рисуют карты, и до поселения ещё идти и идти вдоль берега. Ветер свежел, снег летел зарядами, «Нева» тяжело шла у нас за кормой.

Первым белую возвышенность впереди заметил дозорный. Сперва решили — заснеженный мыс или островок. Потом Джерри приник к трубе и помянул чёрта со всей его многочисленной роднёй: мыс шевелился. Медленно, относительно берега — но шёл.

— Это уже айсберг или просто здоровенный торос?

— Ни то ни другое, граф. Хуже!

С «Невы» ударил сигнал об опасности, и Лисянский принялся убирать паруса. Уоткинс геройствовать тоже не стал: сбавил ход, поставил людей с промерами на нос и велел держаться мористее. Белая гора вблизи оказалась полем старого морского льда — громадным, в торосах по краям, которые издали и впрямь гляделись скалами. Поле застряло у берега и перекрыло добрую половину удобного подхода.

Я стоял у борта и смотрел на эту красоту без всякого восторга. Кстати, слово «айсберг» я знал главным образом по «Титанику» — той истории только предстояло случиться лет через сто, и кончилась она хреновато. А самое поганое: лёд, сука, не колыхался. Волна била в него, как в бетонный причал, — а он даже не вздрагивал. Значит, сидит глубоко и весит столько, что нашей шхуне лучше с ним не знакомиться: вскроет обшивку, как консервную банку, и не заметит!

Из снегопада вынырнули байдарки, это местные углядели паруса и вышли встречать. Проводники показали проход между краем поля и берегом: узкий, но чистый. «Эбигейл» пошла первой, малым ходом, с промерами; «Нева» тянулась следом на почтительном расстоянии. Короче, четверть часа я честно проскучал, вцепившись в планширь и слушая, как за бортом шуршит по обшивке ледяная каша. Потом вода раздалась, поле осталось за кормой, и все на палубе разом вспомнили, что умеют разговаривать.

А за очередным выступом берега нас ждал сюрприз повеселее. Из-за мыса выглянули мачты — надо же, в здешней глухомани зрелище почище всякой ледяной горы! Я уже прикидывал, кого нелёгкая занесла на Уналашку, когда на судне подняли русский флаг.

— «Юнона», — опознал Уоткинс и удивлённо крякнул. — Бостонская посудина, я её знаю. Откуда она у русских?

Ответ ждал нас на берегу. Резанов — в шубе, при полном параде, сияющий, как начищенный самовар, — обнял меня, будто родного, и повёл рукой в сторону рейда:

— Купил у прежнего владельца.

Произнесено это было тоном, каким докладывают о взятом на абордаж неприятельском фрегате. Я искренне поздравил его превосходительство, а про себя прикинул изнанку: ещё один корабль — это лишний трюм, команда, ремонт и снабжение. Покупка судна — это вообще женитьба в ипотеку: празднуешь один день, а платишь потом всю жизнь. Впрочем, трюм в хозяйстве лишним не бывает, а кто его наполнит — вопрос интересный, и у меня на него уже зрел ответ.

Суда встали на якорях поодаль от поселения — ближе не пускала осадка. Нас с ящиками переправили шлюпками, а на снегу уже ждали нарты с собаками. Местные развозили гостей и груз, как хорошо налаженная служба доставки, и рвали со старта так, что Формула-1 отдыхает! Ехать до конторы пришлось куда дольше, чем я думал. По склонам лежал снег, у моря чернела мокрая земля с прошлогодней травой, и ветер гнал крупу почти горизонтально — не погода, а пескоструйка!

С нарт я ещё раз увидел за прибрежными холмами верхушки торосов — белые зубья над чёрной грядой. Рядом ехали учёные, которых Резанов привёз с собой на «Юноне»: Тилезиус и Лангсдорф, оба закутанные до бровей, оба страшно довольные новым слушателем. Я и спросил, кивнув на зубья:

— Как эту дуру сюда вообще занесло?

Лучше бы я промолчал! Оба немца ответили одновременно, тут же услышали друг друга, и над нартами грянул учёный спор — с «найн», «пфуй» и взаимными обвинениями в невежестве. Собаки прижали уши. Каюр покосился на меня с укоризной: зачем дразнил?

Похоже, скучать на этом острове не придётся!

До конторы — главного, так сказать, офиса Компании на краю света — учёный спор доехал вместе с нами и даже не запыхался. Тилезиус стоял на своём: холодная вода спускается от полюса и несёт лёд, большой лёд, очень старый. Лангсдорф взвивался: найн, вода через пролив идёт НА север, а лёд пригнал винд — дует долго и толкает сюда! Тилезиус парировал, что винд гонит верхний вода, а это тоже течение — что и требовалось. Лангсдорф ядовито соглашался: вы всегда правильно сказал, даже когда совсем неправильно. Я слушал и наслаждался: один валит всё на воду, другой на ветер, а случись тут Горнер — обвинил бы земное притяжение. Впрочем, как выяснилось, Резанов и швейцарца прихватил, просто тот слёг с сильной простудой, и по этой уважительной причине не участвует в диспуте.

Меня же мучил вопрос попроще. Ещё дома, глядя на карту, я держал Уналашку за филиал полюса. А ведь по широте этот «север» лежит южнее Тулы — не говоря уж про Москву. Это любой школьник с атласом знает, и я проверял лично: линейкой.

— Почему ж там холодно так?

Немцы переглянулись — и впервые за день ответили хором, слаженно, как на репетиции:

— То вызвано действием холодного течения, идущего через Берингов пролив, граф!

И оба разом кивнули в сторону моря, где за холмами белели торосы:

— Его холодным течением и принесло!

Оп-па. Стало быть, помирились — на целую минуту. Куда делся давешний ветер, я уточнять не стал: наука в этом веке — дело молодое, пусть растёт.

Уналашку я тем временем разглядывал со своим интересом. Леса тут не было вовсе — после ситкинских чащоб глаз отдыхал и удивлялся. Зато открытой земли — во все стороны: низкие равнины у моря, озёра подо льдом, склоны в снегу и чёрный вулканический камень. И трава — прошлогодняя, мокрая, но настоящая, целые луга. Я устроил учёным перекрёстный допрос: можно ли пасти скот, сколько тут выйдет сена, промерзают ли озёра, где брать дрова и долго ли лежит снег. Немцы отвечали наперебой и опять начали ссориться, но Резанов замахал руками: господа, всё потом, обед стынет!