Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 53

Капитаны переглянулись и выложили историю. В армиях Европы нынче мода на перевооружение: у Наполеона с англичанами свои тёрки, вот и меняют стволы, а всё старое и разнокалиберное добро тамошние негоцианты сваливают за бесценок китайцам да в другие «медвежьи углы». Ружья, пистолеты, кое-что из холодняка и даже пушечки.

— Вам же воевать скоро! — Уоткинс развёл руками с видом благодетеля.

— Вот мы и прикупили, — сдержанно добавил Лисянский, и по голосу было слышно: торговался за эти ящики он лично и результатом доволен.

Молодцы, оба. Я велел поднимать ящики наверх — и первые четверть часа сиял, как именинник: охренеть сколько боевого железа! Стволы лежали рядами, в масле, как сельди в бочке. А потом мы начали рассматривать их пристальнее, и до меня дошло, отчего всё это отдавали за гроши. Калибры вразнобой, замки от разных мастеров, ложа треснутые, у иных курок болтался, как пьяный на трапе. Вещевой рынок из девяностых, а не арсенал: половина — левак, четверть — рухлядь, и всё вперемешку.

Ладно. Девяностые приучили меня к мысли, что хлам — это просто товар, которому не сделали сортировку. Вот мы и устроили её тут же, у склада, конвейером: Сукин отвёрткой и щупом ковырялся в замках, щёлкал курками и заглядывал в стволы, Ефимка замерял калибры, Архипыч записывал. Ну а я командовал процессом — кто-то же должен командовать?

Добрые стволы — исправный замок, ровный канал, ходовой калибр, — те, что держат полный заряд без сюрпризов:

— Это нам!

Побитые, но живые — пружина лопнула, кремень никуда, ложе расколото, затравка забита:

— Это в починку! — Сукин кивал и откладывал к себе: мелкая хирургия, наши справятся.

Исправные, но калибром вкривь и вкось — под них у нас ни пули, ни формы:

— Это — союзным индейцам, всё равно под него пуля специальная нужна.

Пушечки — пару мелких корабельных фальконетов — Сукин забрал себе без разговоров и уволок, как кот сало: у него на такие давние виды, канонерок в заливе станет больше.

Работа шла весело, с руганью и спорами. К ночи на складе лежал уже не хлам, а арсенал: партии под цветными бирками, при каждой — её боеприпас. И добро это, если прикинуть, закрывало всё разом: атапаскам Акаитчо хватит, тлинкитским союзникам найдётся — хотя бы на время войны, наши промышленные сменят худшее, да ещё и небольшой резерв в кладовую остался. Итого: двести двадцать шесть штук годных ружей.

А главное — британские ружья, вся моя витрина с крашеными трубками, стояли нетронутыми. Хрен я теперь эту гвардию разбазарю: понты — капитал не хуже меди!

Я стоял над бирками и чувствовал себя богачом второй раз за день, теперь — по военной части. Война с Котлеаном ещё не началась, а кантонский рейс нам её уже наполовину выиграл.

С Лисянским я рассчитался честно, при свидетелях и без канители: отсчитал обещанную долю с прибыли. Выручка рейса составила сто семьдесят восемь тысяч пиастров — в рублях выходит почти двести тридцать две. Цифра красивая, но лукавая. Прибыли Компании за вычетом всех расходов осталось шестьдесят семь тысяч пиастров. С них я и выплатил капитану один процент — восемьсот семьдесят рублей серебром. Серьёзные деньги, раза в два больше его годового жалования! Такую же сумму я разделил между членами команды.

Ну а что делать? За результат надо платить щедро — тогда его тебе и дадут!

Лисянский пересчитал, расписался и принял всё это со странным лицом — так встают из-за карточного стола, оставшись с небольшим прибытком: и приятно, и жаль, что игра кончилась.

— Ну что, Юрий Фёдорович? Снова грузитесь и идёте в Китай?

К моему несказанному изумлению, капитан отрицательно покачал головой.

— Никак не могу, граф Резанов с «Юноной» сейчас на Камчатке, потом пойдёт на Уналашку, мне приказано отправиться туда на встречу с ним!

Заявил он это мне, а в глазах — злорадство пополам с сожалением. Второе я понимал: доля ему понравилась. А первое — тем более: наконец нашлась управа на наглого графа — не человеческая, а бумажная, с печатью головного офиса.

Я, понятно, попробовал дожать. И долю сулил вдвое, и рейс короткий, и груз лёгкий. Лисянский только каменел лицом: у него прямое указание — инструкция, приказ. А он человек военный, и «Нева» — судно казённое: ходит, куда велит долг, а не барыш.

Зато Уоткинс рвался в море, как пёс с поводка. Джерри мыслил, как правильный менеджер, и стоянка для него была чистым убытком: шхуна должна бегать, капитал — крутиться, а простой не прощается. Вопрос был один: чем грузить? Льдом — глупо, и я первый это сказал, хоть лёд когда-то и был моей коронкой. Места он жрёт много и тает по дороге, гавайское чудо никто не обещал повторить — а главное, дешёвым грузом дальний рейс не окупишь. Мы с Джерри перебрали всё, что лежало на складах, и всё забраковали. Рыба? Возить селёдку в Кантон — как дрова в лес. Медь и самим нужна, ею я войну оплачиваю. Мехов на Ситке — с гулькин хрен: что было, ушло прошлым рейсом, серьёзного запаса сделать не успели. Нет, ну надо же, схема, только что показавшая себя золотой, глохла, как новый мотор без топлива.

И тут всплыла Уналашка. Баранов сам и проговорился — вздохнул, что вот, дескать, где добро гниёт без пользы.

— Много там шкур, Александр Андреевич?

— Очень много, Фёдор Иванович. Годами копили! Лисянский в прошлом годе полтораста тысяч забрал, да кое-что в Охотск компанейскими судами ушло. Только запаса это, почитай, и не убавило. Тысяч восемьсот котиковых шкур ещё лежит — и часть так давно, что качество теряетс: мех — товар живой, ему движение нужно! А отправка одна — через Сибирь, обозами, там год пути и половина цены на расходы.

— Так грузим на «Эбигейл» — и в Кантон! Вот же он, оборот, сам в руки просится!

Баранов даже руками замахал:

— Везти его в Кантон не велено! Порядок компанейский: весь уналашкинский запас идёт своими судами через Охотск. Я тебе медь с оловом по чрезвычайной надобности разрешил — и то до сих пор перед конторой не отчитался. А тут — главный товар Компании, самовольно, да на американском судне, да за границу… Это, батюшка мой, уже не хозяйственная надобность — это голова с плеч!

Он не дурил и не жадничал — просто не имел права, и мы оба это знали. Ругаться с Барановым было всё равно, что пинать запертую дверь на чужом складе. Следовало поискать ключ «выше».

— А граф Резанов мог бы такое решить?

— Граф — может, он к Государю Императору близок, да и в головной конторе его слово высоко ценится!

Оп-па! Вот и ключ, чёрт побери! А Резанов, если верить Лисянскому, аккурат идёт на Уналашку — прямиком к гниющему меху. Судьба буквально тыкала меня носом в маршрут. Уоткинс сообразил быстрее всех:

— Так что мы стоим, граф? Идём на Уналашку — шхуна быстро добежит, вы даже не заметите.

Я прикинул. Письмом Резанова не пронять: бумагу откладывают в долгий ящик, а вот живого меня отложить не выйдет. Такому человеку нужны выкладки на столе, гарантии под ними и моё личное давление— весь торговый бизнес, разложенный, как колода перед сдачей. Значит, плыву сам. «Не велено» на деле означает одно: разговаривали не с тем человеком.

К Резанову я собирался не с челобитной, а с бизнес-планом. Два вечера мы с Фролом раскладывали его по полочкам, и вышло красиво. Просим не весь уналашкинский запас, а половину — вторая пусть идёт себе через Охотск, как деды завещали. Риск страхую лично: в закладе мои компанейские расписки, груз выпивки по оптовой цене и британские векселя — добра этого у меня накопилось на такую сумму, что самому страшно! Оборот быстрый: Кантон рядом, не Петербург, чай! А прибыль пустим на хлеб, порох и развитие колоний, всё по-честному, всё в дом. Против таких выкладок устоит либо святой, либо дурак — а Резанов, если верить слухам и личному впечатлению, ни тем, ни другим не был!

Баранов мой план одобрил, но зачитал напутствие строгим голосом:

— Ты только, Фёдор Иванович, за Компанию лишнего не сули! Обещай своё — своим и отвечай! А то знаю я тебя: наобещаешь с три короба, а краснеть перед конторой мне.