Лиат. Плененная смертью - Соболева Ульяна "ramzena" - Страница 5

Она ударила меня ладонью по лицу. Голова дёрнулась, на губе выступила кровь. Воины вокруг замерли. Я посмотрел на неё. Лиат тоже поняла, что сделала, но страха не показала. Только тяжело дышала, и её грудь касалась моей при каждом вдохе.

— Ещё раз, — предложил я.

— Ты сегодня слишком часто напрашиваешься.

— Потому что только так ты умеешь прикасаться ко мне после того, что устроил Ванитас?

Она побледнела ещё сильнее. Я понёс её в шатёр совета, чувствуя, как цепь покачивается между нами. Лиат не обняла меня за шею; держала руки прижатыми к груди, бережно защищая сломанное запястье, будто моё прикосновение могло превратить чужой насильственный знак в её собственную вину.

Внутри уже собрались командиры. На столе лежали карты, отмеченные позиции войск Аша, крепости, переправы и тайные проходы. Увидев Лиат у меня на руках, они поднялись. Я поставил её на ноги возле своего кресла и пристегнул цепь к подлокотнику.

— Садись, — приказал я.

— Куда? На пол?

— Ты быстро учишься.

— А ты медленно. Если хочешь узнать планы отца, попробуй спросить. Вдруг я растрогаюсь от твоей вежливости.

— Мне не нужны ответы. Мне нужно, чтобы Аш думал, будто ты их дала.

Она замерла. Вот теперь я видел настоящий страх. Не за себя — за отца. Лиат могла позволить разорвать собственное тело, но одна мысль о том, что Аш усомнится в ней, ломала сильнее пыток.

— Он не поверит.

Я уже видел её правду в памяти Эйнстрема: страх за семью, расчёт, отчаяние, готовность отдать себя, лишь бы выиграть для остальных несколько часов. Видел и знал, что Ванитас не стал её выбором; но знание не отвечало на единственный вопрос, от которого внутри выл забытый мальчишка: почему среди тех, кого она спасала, снова не оказалось меня.

— Ты выбрала семью, — сказал я за неё, не дав солгать. — Я знаю. Хочу понять другое: почему ты решила, что спасать их нужно без меня и ценой себя.

— Так называется то, чего у тебя никогда не было и уже не будет. Слова вошли без оружия и содрали мясо с костей. Я вцепился в её подбородок, заставил посмотреть на карту и указал на поселения Аша: если он не придёт, они будут гореть одно за другим, а когда придёт — она увидит, как я вырываю сердце её семьи. Лиат не отвела глаз, только одна слеза скатилась мне на руку. Кожа оказалась слишком горячей; яд или лихорадка обожгли пальцы, и я едва не отдёрнул их, потому что этот жар требовал лекаря, а не ещё одного допроса.

— Он уничтожит тебя, — прошептала Лиат. Голос дрожал, но в глазах вспыхнул огонь. — И я буду смотреть.

— Нет, Кареглазая. Смотреть будет он.

Я выпрямился и обратился к командирам:

— С этого дня она присутствует на каждом совете. Не скрывайте при ней ничего. Пусть запоминает численность, маршруты, слабые места. Пусть верит, что однажды сумеет сбежать и всё рассказать отцу.

Лиат подняла на меня ошеломлённый взгляд.

— Зачем?

— Потому что каждую ночь планы будут меняться. А когда ты всё-таки побежишь к Ашу, то сама приведёшь его войска в могилу.

Она рванулась ко мне, но короткая цепь опрокинула её на колени. Ладони ударились о край стола. Карты сдвинулись, несколько фигурок упали на пол.

Лиат смотрела снизу вверх, и по её лицу текли слёзы. Не от боли и не от унижения. От ужаса перед тем, что её любовь к отцу превратят в оружие против него.

— Я никогда от тебя не побегу, — сказала она. — Я останусь рядом, пока не найду способ убить.

— Вот и хорошо.

Я наклонился и вытер большим пальцем слезу возле её губ.

— Значит, мне не придётся снова тебя искать.

Она хотела укусить. Я успел убрать руку, но по выражению её лица понял: рано или поздно она всё-таки вцепится в неё зубами. От этой мысли по телу прошла горячая дрожь.

Совет пришлось оборвать меньше чем через полчаса. Лиат сидела возле моего кресла, укутанная плащом, и успела заметить слабость в западном построении раньше двух командиров, но затем дыхание стало мелким, на висках выступил пот, а рука сама легла на воспалённый бок. Я распустил остальных прежде, чем она упала, сделав вид, будто решение продиктовано картой, а не страхом за женщину, которую только что назвал пленной.

К концу совета Лиат перестала язвить. Её дыхание стало слишком тихим, голова склонилась. Она уснула, сидя на полу, всё ещё сжимая пальцы на цепи. Я смотрел на неё дольше, чем следовало. Один из командиров заметил:

— Она ослабла, Повелитель. Возможно, стоит приказать целителю…

— Я не спрашивал.

Он замолчал. Я поднял Лиат на руки. Во сне она тихо застонала и прижала ладонь к животу, будто защищая старую рану. Её лицо смягчилось, стало почти прежним. Моей Кареглазой. Моей женщиной. Моей погибелью.

Я отнёс её в свой шатёр и положил возле кровати, на расстеленные шкуры. Пристегнул цепь к металлическому кольцу в полу. Лиат не проснулась. Слишком слабая. Слишком худая.

Моя ненависть требовала, чтобы она страдала, но от вида выступающих ключиц и запавших щёк внутри поднималась ярость уже на тех, кто посмел довести её до этого состояния раньше меня. Я позвал стражника.

— Принеси еду.

— Для пленницы?

Я медленно повернул голову.

— Для меня.

Стражник поклонился и исчез. Я сел на край кровати, глядя на спящую Лиат. На её разбитые губы, на тёмные волосы, рассыпавшиеся по белой шкуре, на пальцы, всё ещё прикрывающие живот.

Даже во сне она защищалась. От меня, от мира, возможно, от воспоминаний о палаче Ванитаса. Пальцы иногда вздрагивали, сжимая ткань, ресницы дрожали, а между бровей залегла тонкая складка боли. Мне стоило отвернуться. Позволить ей захлёбываться кошмарами так же, как когда-то захлёбывался ими я, просыпаясь в клетке и ещё несколько мгновений веря, что Шели пришла за мной. В детстве надежда умирала каждое утро. Медленно, мучительно, чтобы за ночь успеть воскреснуть и снова дать себя убить.

Я протянул руку к лицу Лиат. Я остановил пальцы возле её щеки, не касаясь. Расстояние между кожей и кожей было не больше вдоха, но на его дне гнили наши обещания; стоило прикоснуться — и я снова вспомнил бы, как она запрокидывала голову, смеясь, щурила карие глаза и называла меня любимым тем особенным голосом, от которого даже сейчас выворачивало кости. Лиат пошевелилась во сне и произнесла моё имя — не имя Ванитаса, не титул хозяина. Моё.

Проклятый звук вошёл прямо под рёбра. Я всё-таки коснулся её щеки, провёл костяшками пальцев до губ, и она доверчиво повернула лицо к ладони, продолжая спать. На одну убийственную секунду исчезли золотой знак, белая ткань принудительного обряда и имя Ванитаса; передо мной снова была моя жена — измученная, отравленная и найденная среди целого мира врагов. Потом её губы шевельнулись:

— Ненавижу…

Я замер. Лиат открыла глаза. В них ещё плавал сон, но ненависть уже проснулась. Она увидела мою руку у своего лица и отшатнулась так резко, что цепь звякнула.

— Не трогай меня.

— Несколько мгновений назад ты сама тянулась.

— Мне снилось, что я перегрызаю тебе горло.

— Лгунья.

— Проверь. Подойди ближе.

Я усмехнулся, хотя внутри снова скребло, будто по оголённым нервам провели ржавым железом.

— У тебя ещё будет возможность кусаться.

— Как великодушно. Осталось поблагодарить хозяина.

— Поблагодаришь завтра.

— За что?

Я посмотрел на вход в шатёр, за которым уже слышались шаги стражника и звон посуды. Завтра я заставлю её есть. Если понадобится — с моей руки.

Глава 3

Я проснулась от запаха жареного мяса и сначала решила, что всё ещё сплю. Только во сне голод мог принимать настолько изощрённую форму пытки. Он не просто скручивал желудок — забирался под кожу, выворачивал внутренности, заставлял их пожирать друг друга, медленно поднимался по пищеводу и смыкал на горле костлявые пальцы. Запах мяса был густым, пряным, невыносимо живым. Он проникал в лёгкие вместо воздуха, растекался по крови и заставлял рот наполняться слюной. Я открыла глаза. Арис сидел за столом напротив.