Лиат. Плененная смертью - Соболева Ульяна "ramzena" - Страница 4

— Значит, мне осталось дождаться, когда ты сдохнешь в огне.

— Не дождёшься. Я заберу тебя с собой.

Я отпустил её волосы и поднялся, потому что оставаться рядом было опаснее любого боя: запах Лиат уже вошёл в кровь, ярость превращалась в голод, мне хотелось слизать слёзы с её щёк, впиться в истерзанный рот и целовать, пока он снова не назовёт меня своим. Потом взгляд падал на след от золотого ободка, и я вспоминал не «жену Ванитаса», которой она никогда не была, а то, что она решила платить собой, не доверив мне даже права знать цену. Это возвращало рассудок. И желание убивать — прежде всего в себе того раба, который всё ещё ждал её выбора.

Я отстегнул цепь от кольца возле кресла. Лиат напряглась, решив, что представление закончено. Наивная. Это было только приветствие.

— Вставай.

Она опёрлась ладонью о помост, оставив на чёрных досках кровавый отпечаток, и попыталась подняться, но ноги не удержали. Я успел подхватить её за плечи раньше, чем лицо ударилось о дерево; ненависть велела отпустить, память арены шептала, что никто когда-то не протянул руки мне, однако повреждённые рёбра под моей ладонью напомнили: если я повторю своих хозяев до последнего движения, победа будет принадлежать им. Лиат поднялась. Медленно, стиснув зубы, распрямилась и посмотрела на меня так, словно победила.

Проклятая женщина. Она действительно победила — одним тем, что не попросила. Я спустился с помоста медленнее, чем собирался. Цепь всё ещё тянулась между нами, но Лиат не могла идти сама, и Рамгар по моему знаку подставил ей плечо. Лагерь видел новую расстановку сил и без дешёвого зрелища: дочь Аша находилась в моих руках, а я пока не решил, стану ли её тюремщиком или тем, кто вытащит из неё яд.

— Куда ты меня тащишь?

— Знакомлю с домом. Ты ведь пожелала ему сгореть. Невежливо проклинать место, которое даже не осмотрела.

— Я видела достаточно. Грязь, падаль и идиоты с оружием. Удивительно, как точно твой лагерь передаёт внутренний мир хозяина.

Несколько солдат рядом усмехнулись. Я остановился и повернул голову. Они мгновенно замолчали.

— Продолжай, — предложил я Лиат. — Им нравится.

— Мне тоже. Особенно то, как они закрывают рты, стоит тебе посмотреть. Ты обещал рабам свободу, а в итоге просто забрал себе плеть прежних хозяев.

Слова полоснули точнее её когтей. Я дёрнул цепь, вынуждая подойти ближе.

— Не называй рабством всё, чего боишься, — сказал я, но Лиат посмотрела на цепь между нами, потом на мою руку, сжимавшую её конец, и ответила слишком тихо: — А ты не называй свободой то, что получил вместе с правом держать чужой поводок. Твой ошейник просто врос внутрь, Арис.

Я сжал челюсти так сильно, что хрустнули зубы. Она знала, куда бить. Всегда знала. Когда любила, касалась этих мест губами. Теперь вгоняла в них лезвия.

— Зато твой прекрасно виден.

Я провёл пальцем под металлическим ободом и надавил на рассечённую кожу. Лиат вздрогнула, но не отвела взгляда.

— Нравится?

— Нет. Слишком много крови. Она пачкает металл.

Ложь обожгла язык. Мне не нравилось видеть её кровь на ошейнике. Она должна была причинять удовольствие, но вместо этого тело охватывала слепая ярость, будто ранили что-то моё. Я убрал руку и пошёл дальше.

Мы миновали оружейные ряды, кузницы и тренировочную площадку. Воины прекращали занятия и смотрели. Некоторые узнавали Лиат. На лицах появлялось злорадство, в глазах всплывали воспоминания о клеймах и аренах. Она чувствовала их ненависть, но держала голову прямо, лишь иногда спотыкалась на камнях.

Возле клеток с пленными дорогу преградил один из моих гладиаторов. Огромный орк с разорванным ухом и половиной лица, сожжённой до бурого мяса, упал передо мной на колено. Его звали Крог. Несколько лет он сражался на аренах, принадлежавших людям Лиат.

— Повелитель, — произнёс он, не сводя с неё взгляда. — Позволь поприветствовать бывшую госпожу.

Лиат усмехнулась:

— Если это ты называешь приветствием, неудивительно, что тебе оторвали половину морды.

Крог медленно поднялся. Его единственный глаз налился кровью.

— Ты помнишь меня?

— Нет.

Это равнодушное слово оказалось хуже оскорбления. Орк задрожал от ярости.

— Мой брат умер на твоей арене.

— На моих аренах умерли сотни. Тебе придётся добавить подробностей.

Крог шагнул к ней. Лиат не отступила, хотя цепь позволяла. Она смотрела на него спокойно, почти скучающе, только ноздри дрогнули, улавливая запах его ненависти.

— Ты приказала выпустить церберов, когда он уже победил.

— Значит, он не победил.

Орк взревел и размахнулся. Я перехватил его руку прежде, чем кулак коснулся лица Лиат. Кости под моими пальцами затрещали. Крог уставился на меня, не понимая. Я тоже не понимал.

Всего мгновение назад я хотел, чтобы она почувствовала страх каждого раба, которого считала вещью. Хотел заставить смотреть в их глаза, слышать проклятия, захлёбываться собственной беспомощностью. Но, когда чужая рука приблизилась к её лицу, зверь внутри меня сорвался с цепи.

Я сжал сильнее. Лучевая кость вышла наружу, прорвав кожу. Крог закричал, рухнул на колени, а я продолжал ломать, пока его рука не превратилась в бесформенный кусок мяса.

— Она моя, — произнёс я, глядя на остальных. — Никто не смеет прикасаться к ней без разрешения.

— Арис, — прохрипел орк, зажимая изувеченную руку. — Она убила моего брата.

— А я убил сотни твоих братьев. Хочешь потребовать и мою голову?

Крог побледнел под серой кожей и опустил взгляд.

— Нет, Повелитель.

— Тогда убирайся, пока ещё способен унести свою.

Он попятился. Целители подхватили его, поволокли прочь, оставляя на земле густую тёмную кровь. Я повернулся к Лиат. Она смотрела не на орка — на меня. В её глазах было слишком много понимания, и мне захотелось ударить её только за это.

— Как трогательно, — сказала она. — Спас свою собаку от другой собаки.

— Я спас его. Если бы он тебя ударил, мне пришлось бы вырвать ему сердце.

— Разумеется. Не из ревности же.

— Из хозяйственности. Ненавижу, когда портят мои вещи.

Я снова пошёл, но цепь не натянулась. Лиат стояла на месте.

— Что теперь?

— Я устала.

Два простых слова, и в них впервые не было сарказма. Я обернулся. Она побледнела, губы стали почти белыми, под глазами залегли тени. Тонкие пальцы сжались на ткани возле живота. Что-то внутри меня дрогнуло, но я раздавил это прежде, чем оно успело превратиться в жалость.

— Раньше ты могла часами наблюдать за боями.

— Раньше меня почти семь дней не резал на части обезумевший ублюдок.

Имя Альгоса она не произнесла. Оно и не требовалось: я видел пустые ложа когтей, распухшее запястье, тёмные разводы над повреждёнными рёбрами, воспалённые порезы и след укуса на шее, от которого по коже ползли тонкие серые жилки. Увидел — и на несколько мгновений перестал помнить, что решил ненавидеть; во мне осталось только желание найти палача и заставить его назвать каждую рану прежде, чем он умрёт.

На Лиат всё ещё висели белые лохмотья обряда Ванитаса, а на пальце темнел свежий порез от уже раздавленного ободка — не след законного союза и не доказательство согласия, всего лишь рана от золота, которым он пытался присвоить уже замужнюю женщину.

Я знал это и всё равно позволил ревности войти под рёбра: правду она не делала легче, только лишала меня удобного оправдания.

— Ты выжила.

— Какое разочарование.

— Пока нет.

Я подошёл и намотал цепь на кулак. Она решила, что снова потащу, и вскинула подбородок. Вместо этого я подхватил её под колени и поднял на руки.

Лиат окаменела. Её лицо оказалось возле моего, волосы коснулись шеи, знакомый запах проник в лёгкие. На миг я сам потерял равновесие, будто держал не истощённую женщину, а всю тяжесть прошлого.

— Отпусти.

— Ты хотела, чтобы я таскал рабыню на руках. Наслаждайся романтикой.

— Я скорее сгнию здесь.

— Обязательно сгниёшь. Но в моей постели.