Сталинград (СИ) - Смолин Павел - Страница 8

— Ну чугун.

— Так его расколоть — и вот тебе картечь на два заряда, только края обточить. Хлама, Витёк, не бывает. Бывает, не знают, чего в руках держат.

Я молча пересмотрел свои взгляды на моток провода.

— А руки чего трясутся?

Вот тут он замолчал по-настоящему. Сунул плоскогубцы в карман, взял суконку, положил обратно.

— Так паяльник, — сказал он в сторону. — Паяльник дрожащей рукой не поведёшь. Шов уйдёт, и всё, работа насмарку, и деньги вертай. Я одиннадцать лет за то и получал, чтоб руки спокойные.

— А теперь?

— А теперь нет.

Он взял затвор и начал тереть.

— Ты не думай, я не боюсь, — добавил он через минуту. — Я привык уже. Мне обидно.

Отливать правильную картечь было не в чем и некогда, поэтому я пошёл простым путём: капал расплав в холодную воду и получал корявые бесформенные комки, которые потом обкатывал плоскогубцами до чего-то, отдалённо напоминающего шарик. Красиво не вышло, но мне и не на выставку.

На трёх метрах важнее было, чтобы картечина вообще вылетела в нужную сторону, чем её идеальная форма. Пыжи вырезали из войлока — на них пошла стелька из сапога без хозяина. Митька, конечно, спросил, чей сапог. Я ответил, что казённый.

Провозились до глубокой ночи. Гильзы я закрыл обратно вручную, помечая переснаряжённые крестиком на донце гильзы, — чтобы в темноте не перепутать и не выпалить в немца утиной дробью.

Пять картечных. Два бартошевых, заводских, я трогать не стал: надёжные патроны лучше оставить как есть.

— Обухов, — Полещук смотрел на разложенный ряд с непонятным выражением. — Ты откуда это всё знаешь-то?

Хороший вопрос. Правильный вопрос.

— Отец охотник был, — я не поднял головы. — Сызмальства.

— А-а, — протянул Полещук.

И всё. Больше вопросов не было. Мёртвый отец в этом подвале объяснял абсолютно всё, и я уже начинал понимать, что буду пользоваться этим долго и без всякого стыда.

Я поставил курки на предохранительный взвод, зарядил два, закрыл и сунул обрез под шинель — прикинуть, как ляжет. Легло отлично: не видно, не мешает, не цепляется.

— Слышь, — Кабаков смотрел на меня с искренним интересом. — А ты вообще-то из него попадёшь?

— Проверим.

— Когда?

— Как только кто-нибудь окажется в трёх метрах и будет мне не рад.

Ответ Кабакова устроил.

Зотов пришёл, когда мы уже сворачивались, и принёс новость.

— Завтра дом сдаём.

Подвал загудел.

— Как сдаём⁈ — вскинулся Митька. — Мы его брали!

— А сдаём соседям. Нас переставляют левее, на угол, там у второй роты дыра, — Зотов оглядел нас без всякого выражения. — И ещё. Немец сегодня к соседям в подвалы лазил. Ночью. Тихо лазил, без стрельбы.

Я поднял голову.

— Много?

— Пятеро. Ушли, как пришли. У соседей из потерь трое и стыда полные штаны.

Вот это уже интересно. Ночная работа малой группой, тихо, без шума, по подвалам — это не пехота. Пехота ночью спит и правильно делает. Это кто-то, кому нравится темнота и кто понимает, что в этом городе главные дороги идут не по улицам, а под ними.

— На нашем участке лазили? — уточнил я.

— Пока нет.

— Полезут.

Зотов повернулся ко мне.

— С чего взял?

— С того, что с соседями получилось, — я застегнул шинель. — У кого получилось, тот приходит снова.

Ефрейтор пожевал губами, покивал и ушёл распоряжаться постами — но, как я заметил, пары часовых на ночь добавил.

Разумный человек.

Ночью я лежал, слушал мерное уханье за стеной, и в темноте до меня дошёл запоздалый вывод. Завтра в комнате я подниму эту штуку и нажму. Двенадцатый калибр в замкнутом помещении — это не выстрел, а удар по башке изнутри. Оглушит, вспышка собьёт ночное зрение, а в комнате повиснут пороховые газы. На сколько именно — заранее не угадаешь.

То есть я собственными руками сделал оружие, которое на несколько секунд превращает меня в оглушённого, плохо видящего дурака с разряженной наполовину палкой.

Прекрасно. Просто прекрасно.

Значит, входить вторым нельзя — только первым, сразу уходить в сторону, а рядом нужны чужие уши. Тюрин. Он и так молчит, ему привычно работать без слов.

План меня устроил, и я с чистой совестью собрался спать.

Вошь пошла по спине не спеша, деловито, как хозяин по своему участку.

— Кабаков, — окликнул я вшебоя. — Не спишь?

— Не, — отозвался угол. — Обижаю.

— Возьмёшь в долю?

— Приходи, — разрешил он. — Только своих неси. Мои занятые.

Так закончился мой четвёртый день в Сталинграде. Я похоронил чужого отца, соврал чужой матери, получил в подарок семь патронов и сделал из чужого ружья то, чем здесь пользоваться не принято.

И ни секунды за весь день не жалел, что попал сюда.

Глава 4

Дом мы сдали соседям утром. Перед уходом я в последний раз прошёл его от торца до чердака. Было жалко. Хороший был дом. Мы в нём знали каждую дырку.

Сдавали лейтенанту из второй роты, лопоухому и деловитому. Я показал ему заваленную дверь чёрного хода, объяснил, что человека она не пропустит, а гранату вполне, и посоветовал заложить как следует.

— Учтём, — отмахнулся лейтенант, глядя мимо меня.

Учтёт, конечно. Прямо сейчас всё бросит и заложит.

Новая позиция была хуже. У второй роты, по выражению Зотова, имелась дыра в углу квартала. По-моему — два подвала, соединённых бывшей котельной, и три хода наружу. Наши держали один.

Я обошёл её дважды, и оба раза мне не понравилось одно и то же.

— Вот тут, — я показал Зотову на низкий лаз в дальнем конце, полузаваленный кусками перекрытия. — Отсюда придут.

— С чего?

— С того, что я бы пришёл отсюда.

Ефрейтор посветил в лаз, потом посмотрел на меня.

— Мы его завалим.

— Завалить не выйдет, там перекрытие держится, вся стена сядет, — я присел, померил проём ладонями. — Надо не заваливать. Надо чтоб он остался, но был неудобный.

Полчаса мы с Тюриным и Грачёвым таскали в лаз всякую дрянь: битый кирпич, куски рам, кровельное железо, ржавую кроватную сетку. Не завал — просто мусор. Через такое можно пролезть, но нельзя пролезть тихо.

— Всё равно пролезут, — заметил Грачёв.

— Пролезут. Но зазвенят.

Он перевёл взгляд с груды железа на меня. В очках у него что-то щёлкнуло.

— Это же как… — он поискал слово. — Как колокольчик на двери в лавке.

— Молодец. Только не говори этого при Митьке, он до утра будет шутить про лавку.

Сапожника звали Ерофей Гуськов, и он был во второй роте богом. Через час после переселения я уже спрашивал, кто тут чинит сапоги. У нас во взводе такого не было. У соседей был.

Гуськов сидел на ящике, между колен держал чей-то развалившийся сапог и разговаривал не с хозяином, а с сапогом.

— Ну и как тебя носили, а? — спрашивал он у сапога. — Как тебя носили, я тебя спрашиваю?

Сапог не отвечал.

— Ерофей, ты долго? — маялся хозяин.

— Я долго, — не поднимая головы, отвечал сапожник. — Я, Сеня, долго, потому что ты сапоги не носишь, а мучаешь. Ты ногу-то береги. Нога у тебя одна.

— Две.

— Одна, — отрезал Гуськов. — Вторая тоже одна. Больше не выдадут.

Моим он вынес приговор мгновенно и без вопросов:

— Портянку не так мотаешь. У тебя пятка гуляет.

— Не гуляет.

— Гуляет. Ты подойди через недельку, я тебе скажу, где гуляет. По мозоли и скажу.

Я решил и впрямь прийти через недельку… Не из-за мозоли — просто мужик, который в Сталинграде всерьёз воюет с чужими портянками, заслуживает уважения.

К вечеру мы обжились. Митька нашёл где-то дверь и приспособил её вместо нар. Кабаков занял угол у несущей — я оценил, что он выбрал место сам и правильно, без всяких моих подсказок. Мамедов из соседнего отделения принёс котелок с чем-то горячим, к чему я не рискнул применять слово «суп», но что было безусловно съедобным и даже вкусным, особенно если заедать трофейным огурчиком.

— Слушай, зачем так ешь? — возмутился он, глядя, как я работаю ложкой. — Ты не солдат, ты насос. Медленно ешь, вкус лови.