Сталинград (СИ) - Смолин Павел - Страница 7

Стыдно ли мне было? Да, немножко. Достаточно, чтобы отметить и отложить.

Мама есть мама. Тут и обсуждать нечего.

«Здравствуй, мама. У меня всё хорошо. Кормят справно, стою не на самом переду, начальство доброе. Тут тепло не по-нашему, ты за меня не тревожься».

Всё враньё. Каждое слово. Про отца я писать не стал. Похоронка уйдёт своим ходом, по своей канцелярии, и придёт к ней раньше или позже моего письма — и я вдруг ясно увидел этот стол в Тельме, и на нём две бумаги рядом. Одна казённая, короткая. Вторая — круглым старательным почерком, про то, что всё хорошо.

И то, что она сделает, получив обе: перечитает мою десять раз, ощупает, поднесёт к лампе. Верить ей осталось только в одно. Я дописал, что скоро напишу опять, что ем хорошо и чтоб она сама ела. Уже знал — не ест.

И подписался: «Твой Витя».

Единственное слово в письме, которое не было ложью. Витя её сын. Витя — это теперь я. Стало быть, твой.

— Обухов, — окликнул Гриценко. — Тебе конверт? У меня есть, я на них богатый.

— Давай.

— Сам, что ли, писал? — ревниво спросил он. — Дай гляну… Ну, грамотно. Только скушно.

— Скушно, — согласился я.

— Ты б хоть про подвиги чего.

— Мать не подвиги читать будет, — я сложил листок. — Она будет смотреть, ровно ли буквы стоят. Если ровно — значит, рука не дрожала. Значит, сын не при смерти.

Улыбка Гриценко сошла. Такое лицо я видел в подвале уже третьи сутки.

— Эк тебя приложило, — крякнул он и полез за конвертом.

Патроны к ружью принесли вечером. Сами.

Первым явился Митька — будто нёс по меньшей мере ключи от города.

— Держи! — он выложил на ящик два патрона, латунные, с потемневшими гильзами, и застыл в ожидании оваций. — У Сёмки из третьего выменял!

— На что?

— На плащ-палатку немецкую.

— Митька, плащ-палатка была Полещука.

— А я разве сказал, что моя? — искренне удивился рыжий.

Из угла донёсся мрачный голос Полещука, что он всё слышит. Митька объяснил, что плащ-палатка пошла на святое дело и что после войны он лично купит Полещуку три. Полещук ответил, что запомнит.

Потом подошёл Кабаков и положил один.

— Прошлой осенью подобрал, — объяснил он. — Думаю, дай возьму. Мало ли, охота случится.

— И как, случилась?

— Пока нет, — он почесал в затылке. — Ты, если что, погромче стреляй. Хоть послушаю.

Тюрин молча положил два и отошёл, не дожидаясь «спасибо». Откуда они у него, я так и не узнал, и спрашивать не стал: у Тюрина в вещмешке, по моим наблюдениям, было примерно всё, кроме разговорчивости.

Бартош пришёл последним. Из кисета, где нормальные люди держат махорку, он вынул тряпичный свёрток. Внутри лежали два патрона. Латунь чистая, без зелени.

— Держи. Только эти, — Бартош встретил мой взгляд. — Эти хорошие. Заводские. Дробь тройка, но ты картечь всё одно сам катать будешь, я тебя знаю.

— Ты меня третий день знаешь.

— И хватило.

Он ушёл. Я пересчитал патроны ещё раз. Семь — весь мой боезапас. В учебном центре такая кучка не пережила бы одного упражнения. Здесь её собирали по карманам.

Я разложил патроны донцами к себе и стал прикидывать, какие придётся переснаряжать.

Ножовку раздобыл Полещук. Пилил я в дальнем углу подвала, устроившись на ящике, и сразу собрал зрителей. Чужая работа в окопах ценится дороже театра.

— Жалко, — вздохнул кто-то у меня за спиной уже, наверное, в третий раз.

— Жалко, — согласился я, не переставая водить полотном.

Металл шёл туго. Ижевская сталь оказалась злая, старая. Я вымерял дважды, отчертил, зажал коленом и пилил медленно, не торопясь: торопиться тут нельзя — ножовка уведёт, и всё, ружья нет.

— По цевьё режешь? — уточнил Бартош.

— По цевьё.

— Куцое будет.

— Куцое.

— Как обрез у бандита.

— Ага.

— Тут бы еврея позвать, — сказал кто-то сзади.

— Зачем?

— У них рука на обрезании набита.

Я примерился ножовкой ко второму стволу.

— Не пойдёт. Они по одному работают, а тут двустволка.

Подвал заржал.

Бартош помолчал и высказал главное:

— В деревне за такое участковый бы посадил.

Подвал одобрительно загудел. Кто-то немедленно припомнил, как у них в районе брали мужика с обрезом и посадили, и что мужик был неплохой, только пил много.

Я допилил первый ствол. Спил вышел ровный. Опустил, взялся за второй.

— А почему по цевьё, а не короче? — спросил Грачёв.

Он сидел рядом на корточках и следил за ножовкой.

— Сужения уйдут уже здесь, — я ткнул в риску. — Дальше пилить незачем: только баланс испортишь. На трёх метрах этого хватит.

— А если бы длиннее?

— За косяк цепляться будет. Попробуй внести его в дверь и про локти не забудь.

Грачёв посмотрел на ближайший проём, потом на риску. Вопросов больше не было.

С прикладом было проще и обиднее. Резать пришлось по живому: шейку я оставил, а остальное отпилил и обстругал под ладонь, ножом, долго, до вечера, снимая тонкую стружку. Дерево было старое, сухое, с тёмной, отполированной руками полосой там, где его держали, наверное, лет тридцать.

Вот эту полосу мне и было жалко. Ружья — нет, а полосу — да.

— Ты б хоть шкуркой прошёлся, — посоветовал Кабаков.

— Где я тебе шкурку возьму?

— Тоже правда.

Готовое я взвесил на руке. Оно легло, как ложится хороший инструмент — сразу и правильно, будто всю жизнь до этого ждало именно моей ладони. Короткое, тупорылое, некрасивое. Смотреть было почти неприлично.

Из-под шинели такое выхватывается за полсекунды.

— Ну и уродец, — восхитился Митька. — Витёк, а как ты его назовёшь?

— Зачем его называть?

— Так все называют! — искренне удивился он. — У нас в Тельме дед Игнат берданку Марусей звал.

— И как, помогало?

— Ну… — Митька задумался. — Один раз дед Игнат с Марусей на медведя пошёл.

— И?

— И вернулся, — уклончиво сказал Митька. — Без Маруси.

Обрез я никак называть не стал. С ружьём у меня был договор, и в договоре про имена ничего сказано не было.

Пробовать я его не стал тоже. Хотелось до зуда. Любой нормальный человек, собрав оружие, обязан из него выстрелить, иначе он не знает, что собрал. Но семь патронов — это семь патронов, а до ближайшего охотничьего магазина было примерно восемьдесят лет пути.

Зато патроны требовалось перебрать, и вот это я делать умел. Из семи четыре были снаряжены мелкой утиной дробью. В упор и такая убьёт, но мне нужна была не просто убойность. Картечь надёжнее по плотной одежде и дальше двух шагов. Значит, надо было переснарядить.

Свинец нашёлся сам собой: в этом городе его было больше, чем хлеба. Расплющенные пули лежали под ногами везде, только нагибайся. Я собрал горсть, выпросил у Мамедова из соседнего отделения консервную банку, и мы с Полещуком устроили в углу подвала металлургическое производство.

— Ты гляди, — с уважением сказал Полещук, глядя, как свинец оседает в банке серой лужей. — Прям завод.

— Тяжёлая промышленность в лёгкой баночке, — согласился я.

Полещук усмехнулся и заметил:

— Тонковата только.

— Чего?

— Банка тонковата. Прогорит, — он полез в свой вещмешок и достал другую, ржавую снаружи и чистую внутри. — Эту бери. Из-под тушёнки. У ей дно двойное.

Дно действительно было двойное.

— Разбираешься? — я показал на банку.

— Так я жестянщик. Одиннадцать лет с коробом ходил, — он подышал на плоскогубцы и потёр их о штанину. — Вёдра, тазы, самовары, жёлоба. По сёлам. Придёшь — тебя уже ждут, у баб за зиму три ведра прохудились.

— И чего, хорошо жилось?

— Сытно, — подумав, он добавил. — Пыльно.

Я оглядел его угол. Там лежали моток провода, чугунная сковорода без ручки, кусок кровельного железа и немецкая фляга с пробитым боком.

И у меня наконец сложилось.

— Полещук, а вот эта сковорода тебе зачем?

— Как зачем? — искренне удивился он. — Чугун же.