Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 54

Он произносит свои слова с заметным смущением, словно уликой стало не обещание Бернера, а собственное желание получить редкую книгу.

– Добавьте к своему объяснению, – сразу решаю я.

– Это тоже был подход? – пока сомневается Аникин.

– Возможно. Книга ни в чём не виновата. Но незнакомые люди редко угадывают, чего именно вам не хватает на полке.

Аникин смотрит на мое лицо.

– Мы ещё сыграем?

Он спрашивает быстро и сразу отводит взгляд. Чужая книга беспокоит его гораздо меньше, чем возможность однажды войти в комнату и увидеть, что за шахматной доской для него не оставили места. И никто больше не хочет с ним играть.

– Если Ковальчук не заставит вас переписывать объяснение до пенсии, – улыбаюсь я.

– Я быстро пишу.

– Тогда надежда есть.

Он улыбается впервые за утро и отправляется по коридору. Через минуту из кабинета доносится голос Ковальчука.

– Нимцович через «ц» или через «с» пишется?

Ответа я не слышу.

– Не знаете, так и укажите. Написание не установлено, – диктует майор.

Там теперь все в порядке, майор принимает дополнительную откровенность Аникина, лишним упоминание обещанной книги точно не станет.

К депо мы заезжаем по пути на завод. Двое техников из представительства поднимают решётки, Ковальчук сверяет места с моими словами, потом сам запечатывает пистолет и магазин в разные пакеты. Один из техников находит в колодце старую ложку, поэтому спрашивает, заносить ли её в протокол. Майор велит отметить как посторонний предмет и после осмотра вернуть на место. В его сегодняшних бумагах не должно остаться ни одной вещи, происхождение которой придётся объяснять догадками.

– Теперь ваши слова совпадают хотя бы с двумя предметами, – говорит он, подписывая пакеты. – Для одного утра уже вполне неплохо. Вы начинаете убирать за собой прежние прегрешения.

Обратно Ковальчук едет рядом с водителем и почти всю дорогу заполняет бирки на пакетах. Он уточняет время, название улицы, расположение решёток и даже погоду сегодня, хотя прошедший дождь все еще виден на нашей одежде.

Я молча сижу сзади и вспоминаю утро. Разговор в кабинете продолжает постепенно превращаться в бумагу, только теперь уже с точным временем и моей подписью.

За окнами проходит обычный утренний Дрезден. У булочной разгружают корзины, двое пассажиров помогают женщине поднять в трамвай детскую коляску, возле закрытого кинотеатра меняют афишу. На перекрёстке велосипедист нетерпеливо стучит ладонью по крылу машины, чтобы водитель не загораживал ему проезд. Никто не замечает пакетов на коленях у Ковальчука, а он не отрывается от бирок.

На завод я приезжаю уже после начала смены. Дима спорит по телефону с поставщиком кабельных муфт. Немецкий диспетчер требует заявку на десять штук, Дима доказывает, что восемь тоже составляют десять, если две уже числятся на складе. Они говорят на одном языке, но принадлежат разным школам снабжения, поэтому спор может продолжаться до обеда без единого повторения.

На проходной фрау Хенниг записывает время моего появления, не задавая вопросов. Затем закрывает журнал и спрашивает, не тянет ли повязка под пальто. В полдень в медицинском пункте будет врач, а до полудня можно взять чистый бинт у неё. Отметку об опоздании она не исправляет. На знакомых мне советских проходных сочувствие и учёт часто мешали друг другу работать. Здесь они спокойно помещаются на соседних строках, потому что никак не противоречат друг другу.

«Все‑таки заметно другое отношение к труду и дисциплине», – вынужден признать я.

Между корпусами рабочие натягивают первомайское полотнище. Левая верёвка оказывается короче правой, слово «SOLIDARITÄT» поднимается одним концом к серому небу. Бригадир кричит снизу, двое монтажников отвечают с крыши, а проходящие женщины советуют всем троим начать хотя бы с измерения самой верёвки. Полотнище к полудню так и не выравнивают, зато возле него успевают обсудить цены на картофель и расписание электричек.

На моём кульмане лежит пусковая схема вентиляции. Бумага пахнет аммиаком от копировальной машины, рядом остывает чай в подстаканнике. В кабинете Ковальчука можно говорить голосом Ремезова и опираться на служебные привычки человека, прожившего почти семьдесят лет. Здесь, на заводе, требуются руки Соболева, его память о шкафах, кабелях и людях, с которыми он работал три года.

До встречи с Ратом остаётся несколько часов. Схему можно передать Диме, неисправность поручить мастеру, а подпись поставить завтра. Для операции ни одно из этих решений не опасно.

Но за моей подписью потом окажутся провод, соединение и двигатель над головами людей, которые никогда не услышат фамилию Биндера. Я знаю, как легко временное решение остаётся в шкафу на десять лет, потому что после пуска у всех тут же находятся более срочные заботы. Если сегодня исчезнет мой источник, завод этого никак не заметит. Если завтра сгорит двигатель, людей не утешит, что инженер в это время спасал источника.

Я знаю электрические машины и умею читать схему, но весь завод целиком не помещается в схеме. На ней не отмечают, что мастер Беккер хранит хорошие свёрла в нижнем ящике, а Дима почему‑то считает третий корпус вторым, если едет со стороны проходной. Такие знания не выучишь за ночь и не объяснишь травмой. Их приходится собирать по чужим движениям, надеясь, что никто не заметит, как хозяин собственной жизни иногда идёт по ней слишком часто спотыкаясь, иногда полностью на ощупь.

На подстанции не держит контактор третьей секции. При нажатии пусковой кнопки он втягивается, коротко гудит и отпускает, оставляя цех без половины вентиляции. Мастер винит катушку. Молодой электромонтёр Карл молчит, поскольку именно он утром менял контактный мостик и уже заранее считает себя виноватым во всём устройстве. Ведь раньше он работал без проблем.

Мы снимаем крышку. Внутри пахнет лаком, пылью и нагретой медью. Напряжение на катушке держится, пока нажата кнопка, затем исчезает.

– Значит, цепь самоподхвата не замыкается, – говорю я.

На бумаге она выглядит безупречно, а в шкафу вспомогательный контакт едва касается пластины и отходит от малейшей вибрации.

– Его утром меняли, – говорит мастер.

Карл краснеет ещё сильнее.

– Я менял. Старый подгорел.

– Мостик такой же?

– Со склада дали этот.

Он протягивает снятую деталь. От прежней она отличается толщиной изоляционной прокладки. Разница меньше миллиметра, но рычагу все равно не хватает хода. Карл заметил это раньше нас, только не решался сказать, пока взрослые обсуждали катушку.

– Почему молчали?

– Мастер сказал, что детали одинаковые.

Мастер Беккер хмурится, однако спорить с деталью оказывается труднее, чем с учеником.

– По номеру одинаковые.

– По номеру да. По толщине нет, – говорит Карл.

Старую прокладку ставим обратно, пластину зачищаем и регулируем ход. В Советском Союзе напильник сперва искали бы у соседней бригады и в чужих ящиках, а уже потом в служебной ведомости. Здесь Карл сначала приносит бланк выдачи, а следом приводит любопытного кладовщика с напильником.

Тот не выпускает инструмент без номера шкафа и подписи мастера, зато ошибку склада признаёт лишь после того, как Карл кладёт обе детали рядом. Кладовщик достаёт очки и записывает толщину на полях бланка. Без замечания Карла запись осталась бы правильной, а деталь нет.

Дима сидит на корточках рядом со шкафом и все время поглядывает на часы.

– В шесть обязательно заканчиваем, Николаич. У меня важные билеты.

– На что?

– Нина достала в театр.

Я с заметным удивлением гляжу на него.

– Не мне, конечно, Аникину. Я только отвезу их, иначе цветы в трамвае помнутся, – объясняет Дима.

– Надёжная машина для цветов, – иронизирую я.

– До вчерашнего дня была надёжная. Потом на ней начали ездить по всей Саксонии и ломать.

Он говорит это без обиды. На машине представительства возят кабель, цветы и заболевших переводчиков. В путевом журнале поездки становятся одинаковыми строками, но Дима помнит, что именно лежало в багажнике.