Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 53

– Значит, все‑таки Вайс? – спрашивает Ковальчук.

– Пока только мое предположение, – откровенно признаюсь я.

Ковальчук переворачивает исписанный лист. На обороте остаются заметны вдавленные следы карандаша, даже без слов понятно, что фамилией Вайса разговор обо мне не закончился.

– Теперь порядок вашей дальнейшей работы. До отдельного распоряжения поездки за пределы Дрездена отменяются. Сотрудников народной полиции и министерства государственной безопасности без меня не посещаете. Служебную машину получаете только по утверждённому маршруту. О каждом выходе из пансиона после двадцати двух часов сообщаете дежурному, – перечисляет Ковальчук.

– На завод я ещё допускаюсь?

– Завод не виноват в ваших странных способах вести дела. Сегодня работаете по плану. К завтрашнему утру дадите отдельное объяснение по Биндеру, оружию, поезду и двум версиям показаний. Без литературных достоинств и коротко.

Последняя оговорка почти возвращает разговору привычный тон, но только почти. Формально меня не отстраняют и не запирают в комнате. На деле вокруг каждого шага появляется ещё один человек, обязанный знать, куда я иду и когда вернусь. Я понимаю, что это естественная плата за нарушение, но всё же от одного перечня становится тесно.

– А Биндер?

– Сейчас будет Биндер, – отвечает уже Гурьев.

Полковник складывает газету так, чтобы объявление оказалось внутри, передаёт её Ковальчуку.

– Биндер остаётся на месте. Двое снаружи, без подхода к люку и без разговоров со сторожем. Один наш человек проверит коллектор со стороны реки. Решения будете получать через майора.

– Если двойник дошёл за мной до Йоханнштадта, камера уже раскрыта.

– Поэтому сегодня его не двигаем, – говорит Гурьев. – Поспешный вывоз подтвердит, что место важно, еще сразу покажет, кого именно мы защищаем. Сначала проверим подходы и осторожно посмотрим, появится ли наблюдение со стороны. Машина будет стоять в двух кварталах. При прямой угрозе свидетеля выведем через подвал.

– Лоренц потребует Биндера живым, – напоминаю я.

– Когда придёт время, получит живым. Пока он получил пустой технический блок и вволю может сердиться на нас. Этого пока достаточно для немецких товарищей, вы им и так помогли разглядеть орудующих под самым их носом людей Пуллаха.

Гурьев расправляет газету ладонью, хотя она и без того лежит ровно.

– С этой минуты Биндер больше не ваша тайна. Оставить его в камере решаю я. Если Лоренц потребует объяснений, давать их тоже буду я. Но, если Биндер исчезнет после очередного вашего самовольного решения, отвечать придётся вам, – предупреждает он меня. – Уже по всей строгости.

Ковальчук ставит на схеме несколько маленьких отметок. Ни одна не касается самой кабельной камеры.

– К Биндеру пока пойдёте вы, – говорит он. – Перепишете состав документов, если он позволит. При любом движении сначала звоните. Не решаете, куда его перевозить, не проверяете хвосты и не спасаете Европу. Особенно последнее.

– Я и раньше не собирался, – немного удивлен я.

– Это меня и беспокоит. Вы редко собираетесь заранее, – получаю в ответ.

– После всего перечисленного вы всё равно оставляете контакт мне? – становится интересно самому.

– Вы четыре дня приучали его ждать только вас. Спасли его и уже хорошо разговорили, – отвечает Гурьев. – Если в камеру спустится незнакомый человек, Биндер замолчит, уйдёт или снова возьмётся за оружие. Исправлять вашу прежнюю самодеятельность чужой жизнью я не собираюсь. Не путайте имеющуюся сейчас объективную служебную необходимость с внезапно оказанным доверием.

Гурьев снимает с вешалки мою шляпу и кладёт на край стола. Так он обычно заканчивает часть разговора, после которой человек ещё остаётся в кабинете, но уже не может считать себя приглашённым гостем.

Глава 2

– Вечером встретитесь с майором Ратом из Главного управления А. Человек Маркуса Вольфа. Его люди вели Бернера до вашей прогулки в парке. Теперь выяснилось, что Бернер появлялся возле одной их западной линии. Поэтому у майора есть к вам вопросы, но сам он тоже сможет ответить на ваши. Если они появятся, – инструктирует меня Гурьев.

– С учётом новых ограничений эта встреча остаётся в силе? – весьма сильно удивляюсь я.

– Ограничения не отменяют вашу память, – отвечает Гурьев. – Рату нужен человек, который видел Бернера и говорил с Биндером. Никого другого у нас нет в наличии.

– Боннской линии? – удивляюсь я.

– Рат скажет столько, сколько сочтёт нужным. Вы расскажете о немецком инженере, русском голосе и возможной утечке. Имя Биндера, место нахождения и его нынешнее состояние останутся здесь.

– Где назначена встреча? – становится интересно мне.

– В старом клубе железнодорожников на Фрёбельштрассе. В половине седьмого, – заглядывает в свои записи полковник. – Как раз успеете после работы к нему.

– Почему не у него в управлении?

– Он и хотел у себя. Я предпочитаю нейтральный стол, от которого оба собеседника могут встать без разрешения хозяина, – усмехается полковник. – А то у хозяев быстро появляются неправильные мысли.

Я вспоминаю визит к Лоренцу, его угрозу продержать меня до запроса советской стороны в здании министерства, поэтому сейчас полностью согласен с полковником.

– Рат предложит шахматы и водку, – добавляет Гурьев. – Соглашайтесь только на первое.

– Вторую рюмку он обычно наливает не себе, а собеседнику, – добавляет Ковальчук. – Следите, в чьей руке она потом окажется.

Когда я выхожу, рабочий день уже начался. Машинка Нины стрекочет за дверью, молочник уносит пустой ящик, а тётя Зина собирает стекло на совок и сообщает каждому проходящему мимо про высокую цену человеческой небрежности. На столе Ковальчука остаётся схема с отметками, возле которых скоро появятся люди, не знающие ни меня, ни Биндера.

В коридоре я задерживаюсь у окна и впервые замечаю, что дождь окончательно прошёл. Двор мокрый, на водосточной трубе дрожит последняя капля, водитель служебной машины протирает ветровое стекло газетой.

У моего решения, которое ещё час назад казалось почти невозможным, теперь есть отметки на схеме и назначенные исполнители. Во дворе ничего не изменилось, даже плечо болит‑ноет с прежней настойчивостью.

«Доклад оказался правильным, хотя и запоздалым, вот что признал сейчас полковник, – говорю я себе. – Подобный вывод не может не радовать после четырех дней сплошного риска. Подразумевается при этом, что я ни в чем заметно не ошибся».

Я повторяю про себя слова Гурьева, но думаю не о службе, а о том, заметит ли Биндер незнакомых людей возле прачечной. С распоряжением моего начальства спорить бессмысленно, в одиночку Биндера я уже не удержал.

Неясно мне совсем другое.

«Я передал наверх право решать его судьбу? Или всего лишь переложил ответственность за возможную смерть. Ответа пока нет, но и облегчения тоже», – понимаю я.

Аникин приходит около половины десятого. Я уже видел в кабинете майора большой коричневый пакет, западногерманский шахматный журнал лежит внутри. Сам конверт дважды перевязали бечёвкой, а поверх рукой Ковальчука выведено «получено добровольно».

«После последних событий майор предпочитает уточнять даже то, что ещё вчера посчитал бы очевидным», – кажется мне.

– Василий Тимофеевич у себя? – спрашивает Аникин.

– Был несколько минут назад.

Он кивает, но не уходит. Галстук на рубашке сидит криво, под глазами темнеют следы бессонной ночи.

– Я ещё одну вещь вспомнил. Бернер при первой встрече обещал достать Нимцовича. «Мою систему». Сказал, что у нас хорошего, самого полного издания не найти. Тогда его слова показались мне обычной любезностью, но теперь я понимаю, что нет. Книга очень редкая и, значит, довольно дорогая, – сбивчиво объясняет мне смысл бессонной ночи шифровальщик.

– Почему вспомнили сейчас?

– Ночью расставил нашу партию. На книжной полке осталось пустое место. Книги там никогда не было, но я посмотрел на пустое место и подумал о ней.