Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 41

— Где он?

— Копии — нет. В пятницу в восемь вашей синьки в папке уже не было. Я решил, вы зашли перед объектом и забрали.

— Я заходил?

— Меня вызвали к Мазуру. Кабинет открывал дежурный, — Одинцов разводит пальцы, испачканные копиркой. — Андрей Николаевич, здесь за час проходит больше бумаги, чем людей через вокзал. Если записывать каждый лист, понадобится второй Одинцов. А этого наше государство не выдержит.

— Что было на копии, помните?

— Контакты, вес, восемь каких-то накладок. Вы сердились и сказали: «От перевода четыре не становятся восемью». Поэтому я и запомнил. Потом пришли два шофёра, переводчица и экспедитор с транспортными ведомостями. Все хотели срочно и до обеда.

— Ковальчуку про пропавший лист говорили?

— Он спрашивал маршрут. Про контакты — нет. А вы нашлись, значит, я решил, что лист у вас, — Одинцов замолкает. — Его тоже нет?

— В портфеле нет.

— Тогда надо поискать.

Говорит он это без суеты и без попытки убедить меня в собственной готовности что-то искать. Его рассказ может быть правдой от первого слова до последнего. Может оказаться аккуратной крышкой, заранее подогнанной к ящику. Пока в нём я обнаруживаю самое главное — до выстрела Соболев успел показать кому-то, что старательно считает чужое серебро.

— Спасибо.

— Не за что, — Одинцов возвращает журнал в ящик. — Вы всё-таки будьте осторожнее, Андрей Николаевич. У нас здесь каждый знает, кто когда едет, потому что каждый кому-нибудь заказывает билет, машину или передачу. Не обязательно быть шпионом. Иногда достаточно иметь родственников.

«Совет чисто демагогический. Как я могу быть осторожнее — просто не понятно. Но уже есть отмазка, что утечка может быть случайной, а не преднамеренной. Наверно. все-таки именно он», — решаю я.

В буфете тётя Зина ставит передо мной тарелку со вторым, хотя я ничего не прошу.

— Ешьте. Мужчина с пустым желудком либо злой, либо идейный. И то и другое в воскресенье ни к чему.

Я, конечно, идейный, но есть очень хочу.

Котлета вчерашняя, пюре — сегодняшнее, огурец — из банки, открытой к празднику слишком рано. За соседним столом машинистка спорит с водителем Геной, можно ли достать новую иглу для проигрывателя. Гена уверяет, что можно достать всё, если не спрашивать когда. Голубев входит с переписанным лозунгом, теперь «достойная встреча» помещается, зато не хватает восклицательного знака.

— Дима, гуашью над столами не маши, — тётя Зина даёт ему чистую ложку вместо линейки.

Пал Палыч Бортник находит меня над пюре и считает нужным повторить приглашение лично.

— В семь у нас, Николаич. Без всяких фокусов. Рита уже селёдку разделала и велела передать, что отсутствие она расценит, как определенно политическую близорукость.

— Я помню. В семь. А повод какой? — задумываюсь я.

— Воскресенье. Хоккей. Пётр Семёныч Мазур кофе принёс. У Риты есть целых три повода, а больше ей не требуется, — он наклоняется и добавляет тише: — Ковальчук будет с лицом служебной необходимости, Вера — просто с лицом. Скучать не дадут.

Дом Бортников стоит в квартале, где живут советские специалисты, здесь стоят одинаковые светлые коробки, молодые липы на подпорках, песочницы с сырым песком. На бельевых верёвках между балконами висят детские колготки и две мужские рубахи. Во дворе мальчишки гоняют мяч, назначив один подъезд московским «Динамо», другой — магдебургским. Вратарь Магдебурга защищает дверь так самоотверженно, что жильцам приходится выходить через соседнюю.

«В этом году Магдебург впервые станет чемпионом ГДР. Можно было бы сделать ставку, но подобного тотализатора на чемпиона в ГДР нет. Есть VEB Sporttoto, но там совсем другой принцип, именно на победу в чемпионате не поставишь. Зато через пару лет Магдебург выиграет Кубок Кубков, обыграв в финале Милан. Но для того, чтобы правильно сыграть в подобное знание из будущего, нужно самому находиться в это время за границей», — вспоминаю я.

Задумываюсь пока не в меркантильных целях, но деньги всегда нужны.

На лестнице пахнет варёной капустой, мастикой и чьими-то духами. У Бортников дверь просто не закрывается, из квартиры выходит соседка с чашкой, прикрытой блюдцем, за ней вбегает девочка с двумя пустыми бутылками из-под лимонада.

— Сдачу матери, не потеряй! — кричит Маргарита Тихоновна вслед и тут же поворачивается ко мне: — Андрей, наконец-то. Пальто сюда. Плечом не машите, я уже всё вижу. Версии оставьте Василию Тимофеевичу, он ими питается.

Она снимает с меня пальто одной точной хозяйской рукой, другой освобождает место на вешалке, передвигая Мазурову шляпу выше. В прихожей все еще стоят детские лыжи, хотя снег давно сошёл, под телефоном лежит раскрытая тетрадь с рецептами, из комнаты доносятся голоса и треск радиоприёмника.

— Рита, дрожжи завтра верну! — кричат с площадки.

— Не завтра, а когда подойдут! — отвечает она. — От календаря тесто не растёт.

В гостиной стол раздвинули до шкафа. Под белой салфеткой горит жёлтый абажур, на серванте теснятся хрустальные рюмки, фарфоровая балерина и фотография Пал Палыча в Крыму, ещё худого и заметно недоверчивого к своему семейному счастью. Телевизор показывает рябую Прагу без звука. Гена стоит возле окна, держит комнатную антенну за один ус и по команде Димы поворачивает её к социалистической Чехословакии.

— Стой! Есть картинка!

— Это не картинка, это снег, — отвечает Гена.

— В Праге тоже погода.

— Не умничай, держи стул.

Подполковник Мазур сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Костюм на нём слишком хорош для воскресного вызова, туфли блестят даже в домашнем свете. На столе перед ним лежит пачка настоящего кофе с золотой надписью и стоит бутылка армянского коньяка. Подарки он расположил так, чтобы никто не ошибся насчёт личности дарителя.

— Вот и наш путешественник, — благожелательно говорит он. — Говорят, немцев уже по кабинетам строите.

— Немцы плохо строятся, Пётр Семёнович, — нейтрально говорю я.

— Значит, мало командовали, — усмехается он.

У стены Ковальчук пьёт минеральную воду и смотрит на сельдь с тоской человека, которому врач оставил от жизни только одно внешнее наблюдение. Симпатичная Вера сидит с чешским журналом, у нее прямая спина, тёмные волосы убраны без малейшего кокетства, спокойные внимательные глаза, которые сначала взвешивают и только потом здороваются. Увидев меня, она закрывает журнал пальцем на нужной странице.

Маргарита Тихоновна рассаживает нас, не спрашивая ничьего мнения. Мазура — во главе, где он меньше мешает носить блюда, Ковальчука — подальше от маринованных грибов, меня — сразу возле Веры, потому что «у Андрея одна рука, а у Веры обе и прекрасное воспитание». Пал Палыч получает табурет у двери и не возражает, в собственном доме он давно служит при жене не слишком важной дружественной державой.

За столом говорят сначала не о пятнице. У Гены таможня отобрала две пластинки и не заметила третью, Диме из дома прислали шерстяные носки, банку варенья и письмо на восьми страницах. Причём про носки он сообщает гордо, про письмо — заметно краснея. У соседей сверху мальчик получил двойку по немецкому, хотя родился в Лейпциге. Маргарита знает такое от его матери, Ковальчук — из заявления на перевод в другую школу, Одинцов, как выясняется, уже ищет семье билеты на июнь.

— Одинцов без выходных скоро начнёт людей в чемоданы оформлять, — говорит Маргарита. — Я ему вечером звоню насчёт Лилиной сестры, а он мне — место есть только через Варшаву. Сестра ему, выходит, посылка.

— Вы и вечером ему звоните? — спрашиваю я на всякий случай.

— А когда ещё? Днём у него очередь, — разводит руками Маргарита Тихоновна. — Паша, передай картошку. Андрей, не делайте вид, что сыты, Зинаида Максимовна уже доложила, сколько вы съели.

Пал Палыч передаёт блюдо.

После второй рюмки Мазур становится громче. Он не пьян, просто окружающие наконец достигают той степени внимания, которую он считает естественной для себя.