Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 40

Голубев вздыхает, переворачивает ватман и начинает сначала. Рядом, на батарее, сохнут три неудачных красных буквы.

Ковальчук ждёт меня у себя. На столе рядом с зелёным телефоном стоит открытая жестянка соды, на блюдце лежит засохший кусок белого хлеба. Майор держится прямо, но ладонь время от времени сама находит место под рёбрами.

— Садитесь, — говорит он. — И объясните, какого чёрта вы делали на Баутцнер-штрассе, Соболев?

— Разговаривал с Лоренцем.

— Это я уже понял. Вас видели, когда вы входили. Потом мне позвонили немцы и вежливо спросили, действительно ли советским инженерам теперь разрешено самостоятельно посещать их министерство. Очень содержательный был разговор.

— Я принёс им номер машины, на которой уехали убийцы Кесслера, — выкладываю я первое объяснение своего визита в МГБ

Ковальчук убирает ладонь от живота с пораженным видом.

— Откуда он у вас?

— Увидел.

— Где?

— Там, где убили Кесслера.

Он прикрывает глаза. Не от удивления, только от усилия не начать разговор заново и громче.

— Вы понимаете, Соболев, что обязаны были прийти ко мне?

— Если бы пришёл, вы бы понесли номер немцам. Я сэкономил нам целый круг.

— Круг, — повторяет он. — Вы сэкономили круг, а мне оставили объяснять, почему мой сотрудник ходит по Дрездену с простреленным плечом, присутствует при гибели гражданина ГДР и заводит личные отношения с контрразведкой союзного государства.

— Не личные. Лоренц мне не нравится, — считаю нужным отметить я.

— Слава богу. Хоть один пункт можно не докладывать.

Он наливает из графина воды, бросает в стакан соду и дожидается, пока перестанет шипеть. Пьёт мелкими глотками, глядя на меня поверх края.

— Лоренц показал список?

— Показал.

— И что вы решили?

— Что человек, включивший туда самого себя, либо честен, либо очень любит красивые жесты.

— Красивые жесты любит Мазур. Я люблю только правильный порядок. Бумага лежала у меня на столе сорок минут. Если исключить себя только потому, что я проверяющий, проверка гроша не стоит.

— А если маршрут ушёл не с бумаги?

Ковальчук смотрит на стену, где под стеклом висит схема оповещения. Стрелки тянутся от прямоугольника к прямоугольнику, в каждом прямоугольнике сидит живой человек, умеющий говорить.

— Тогда список надо расширять до всего этажа, — говорит он. — Потом уже до семей. Потом до шофёров, немцев на объекте и телефонисток. К утру мы получим двести фамилий и оберст-лейтенанта Кранца с истерикой.

— Кранц все подобное переживёт, — уточная я.

— Не сомневаюсь. Такие всегда переживают. — Ковальчук ставит стакан. — Вы, главное, не вздумайте выбрать виновного потому, что он удобен Лоренцу.

— Он просил о том же насчёт вас.

Угол рта у майора дёргается.

— Значит, хоть чему-то немца учили правильно.

Из соседней комнаты доносится стук машинки, обрывается, потом женский голос зовёт кого-то проверить немецкое слово. Ковальчук поднимается.

— Одинцов в кабинете учёта. Лебедева заканчивает перевод. Мазур к вечеру обещал появиться у Бортников. Маргарита Тихоновна устраивает хоккей и кормление страждущих. Вас, насколько я знаю, тоже ждут.

— А вы?

— Подполковник велел быть обязательно, — он берёт со стола хлеб, думает и кладёт обратно. — У Маргариты Тихоновны труднее сохранить государственную тайну, чем на допросе у Лоренца. Зато гораздо быстрее выясняется, кто чем дышит.

Кабинет учёта находится в конце коридора. Перед дверью ждёт молодая женщина в коричневом пальто, хотя в здании тепло. Рядом мальчик катает по подоконнику деревянный грузовик без одного колеса. Женщина прижимает к груди телеграмму и беззвучно повторяет текст, словно от повторения он может измениться.

Одинцов выглядывает из кабинета, видит её и сразу снимает очки.

— Елена Сергеевна, в Москву сегодня уже не отправлю. Есть ночной до Берлина, оттуда утром самолёт, но билет только мягкий и через кассу посольства. Получается дороже, поэтому требуется согласование.

— У меня мама в больнице, — отчаянно говорит женщина.

— Я прочёл. Сейчас позвоню дежурному. Заходите, не стойте в пальто. Миша, а ну покажи, что у тебя там отвалилось.

Мальчик отдаёт ему грузовик. Одинцов сажает колесо на торчащий гвоздик, прижимает пресс-папье, проворачивает. Машинка снова становится машинкой. Миша немедленно везёт её по папке с грифом «Для служебного пользования»; Одинцов спокойно переставляет папку на верхнюю полку.

— Вы ко мне, Андрей Николаевич? Минутку.

Он устраивает женщину у телефона, набирает номер, называется и начинает выцарапывать для неё дорогу через воскресные учреждения. Говорит вежливо, без нажима, но каждый раз знает, кому напомнить прежнюю услугу и чьё имя произнести. Через пять минут на полях телеграммы уже стоят номер поезда, время самолёта и фамилия дежурного. Женщина уходит, ведя сына за руку. Миша оглядывается у двери и показывает Одинцову грузовик.

— Садитесь, — говорит тот. — Сегодня у нас не учёт командированных, а бюро спасения на дому. Что у вас?

На нём серые нарукавники, один у локтя залоснился. Пальцы в синей копировальной пыли, на манжете не хватает пуговицы. Пока нет ничего от лица, которое много лет спустя напечатают на плохой ведомственной фотографии. От будущего в нём сейчас имеется только фамилия.

— Хочу восстановить пятницу, — говорю я. — Кто и когда брал документы на мою поездку.

Одинцов не спрашивает зачем, потому что уже все знает. Выдвигает ящик, находит карточку, затем журнал с бечёвкой в корешке.

— В среду поступило задание. В четверг утром товарищ Мазур согласовал замену автомобиля, вместо вашего «Москвича» — заводская машина. В одиннадцать Вера Алексеевна забрала приложение для перевода. В пятнадцать двадцать вернула. Василий Тимофеевич подписал режимную часть в шестнадцать десять. Мне пакет принесли в половине шестого, я оформил пропуск и командировочное.

— Копии?

— Три. Немецкой дирекции, транспортному отделу, вам. Ваш экземпляр забрал Геннадий утром в пятницу.

— Кто мог видеть журнал?

— Сегодня? Вы, — Одинцов осторожно улыбается. — В четверг — любой, кто вошёл бы в кабинет. Я сам два раза выходил, в архив и к начальству. Запирал дверь, но ключи есть у дежурного. Андрей Николаевич, вы ведь понимаете, это не сейф с золотом. Здесь у меня билеты, анкеты, вызовы, чьи-то тёщи и дети. За день здесь проходит человек двадцать.

«Да, у него продумано все, как объяснить и на кого сослаться. Держится уверенно, потому что никаких особых данных на него быть не может, — понятно мне. — Знает, что в случае с „Цур Линде“ виновных так быстро не найти. Или вообще не найти. Только эпизод в пивной не заканчивается потом. Зато про сданный список пока не переживает или очень умело такое скрывает».

Он перелистывает страницы. В ровных строчках люди едут в Москву, возвращаются из Киева, встречают жён в Шёнефельде, просят продлить визы. Возле некоторых фамилий стоят маленькие карандашные пометки: «реб. болен», «мест нет», «встр. Гена». Чужие беды сведены к сокращениям, но не забыты.

— Мазур сам звонил насчёт машины? — спрашиваю я.

— Сам. Сказал, что не хочет повторения мартовского безобразия. Потом ещё раз звонил — уточнял, закрыли ли окно между выездом с объекта и контрольным докладом. Очень сердился при этом.

— Насколько подробно уточнял?

Одинцов поднимает глаза.

— Вплоть до минут уточнял. Он всегда так, когда хочет показать, что держит вопрос. Но говорил по внутреннему телефону.

Внутренний телефон стоит у него под локтем — чёрный, тяжёлый, с витым шнуром. На аппарате не написано, что он сохраняет секреты лучше внешнего.

— Ещё одно, — говорю я. — В четверг я не оставлял у вас синюю заводскую копию?

Одинцов не лезет в ящик. Сначала смотрит на меня, только не испуганно, скорее с той осторожностью, с какой отвечают человеку после удара головой.

— По серебряным контактам. Оставляли. Четвёртый экземпляр. Просили придержать до утра.