Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 30

— Кто стрелял? — спрашивает он.

— Остального вам лучше не знать.

— Тогда не тратьте кровь на объяснения.

Он меняет круглые очки на тяжёлые, в роговой оправе, и берёт длинный пинцет.

— Кость цела. Мышцу задело по касательной. Зато внутри грязь, нитки от одежды и, судя по запаху, половина дрезденской железной дороги. Температура есть?

— Утром было тридцать семь и две.

— Теперь уже больше.

Градусник быстро подтверждает, что уже тридцать восемь и одна.

— В клинику, — говорит Криста из дверей.

— В клинике огнестрельную рану запишут, — отвечает Функе. — Потом позвонят полиции. Полиция позвонит ещё кому-нибудь, к полуночи у нас будет совещание вместо пациента.

— Вы обязаны сообщить, — настаивает Криста, которой явно не нравится вся подобная суета вокруг раненого иностранца.

— Я обязан лечить. Остальные обязанности любят приходить уже после, — усмехается Функе. — Но решаю все равно я.

Он смотрит на меня поверх роговых очков.

— Если потеряете сознание или начнётся озноб, я отвезу вас независимо от ваших тайн. Сейчас промою, вычищу и оставлю дренаж. Два свободных шва — только, чтобы края не расходились. Пенициллин переносите?

— В прежней жизни переносил, — отвечаю я, не задумываясь о двусмысленности своего ответа, наверно, меня уже сильно знобит.

Функе задерживает руку на секунду.

— В какой прежней?

— До этой раны, — успеваю я найти быстрый выход.

— Хорошо. Значит, бред пока умеренный.

Он работает долго и очень тщательно. Новокаин действует не сразу, поэтому первые минуты боль идёт чистая, белая, без краёв. Я считаю до ста по-немецки, потом обратно по-русски, но на семидесяти трёх сбиваюсь. Хофман стоит у окна и смотрит во двор, но по неподвижной спине ясно, слушает каждое мое слово.

— Теперь говорите, — говорит он, пока чистка не заканчивается. — Кто сообщил вам про участок?

Значит, доктор в курсе его деятельности.

— Никто.

— Тогда откуда вы знаете обозначение и время?

Функе вынимает из раны тёмное волокно, бросает в лоток.

— Если хотите, чтобы он отвечал связно, не задавайте вопросы, когда я лезу железом в плечо.

— Завтра у водоспуска будут ждать, — говорю я. — Позицию подготовили до пятничного дождя. Сегодня туда приехали двое на сером «Вартбурге». Одного я видел в поезде, другого — в том же поезде.

— Вы были в той пивной, — тихо говорит Криста.

— Был, — уже не спорю я.

— Иностранец, которого ищет полиция, — теперь догадывается Функе.

— Возможно, — я не собираюсь что-то подтверждать или отрицать.

— Папа, ты его знаешь?

— Нет, — отвечает Хофман. — Именно поэтому разговор довольно неприятный.

Функе затягивает первый шов. Я пережидаю болевую вспышку.

— Если я лгу, — сквозь зубы говорю я, — герр Хофман потеряет только одно воскресное утро. Если говорю правду — сохранит всё остальное. Мне нечем доказать больше свое знание.

Ссылаться на знания из будущего не имеет никакого смысла, смысл есть только предупреждать события.

Хофман снимает очки и протирает их краем жилета.

— Люди, которые знают обозначение «Ц», не приходят через мою парадную дверь, — наконец роняет он. — У них другие выходы.

— Люди, которые сейчас лежат над «Ц», уже знают достаточно. Привычный порядок больше ничего не защищает, — говорю я. — Я только что в этом убедился.

— А вы защищаете? — вмешивается Функе, только что затянувший второй шов, но обезболивание уже действует на меня.

— Сегодня пытаюсь защитить. Вот вычислил их и нашел вас, дела все же делаются.

Это плохой ответ. Поэтому, вероятно, звучит честно.

В гостиной Петер пускает паровоз. Колёса простукивают по деревянным стыкам и останавливаются у закрытой двери. Криста молчит, обняв себя за локти. На её лице страх спорит со злостью, но пока проигрывает попеременно.

Функе обеззараживает второй шов, вставляет узкую резиновую полоску в рану и закрывает саму рану чистой салфеткой.

— Руку выше груди не поднимать. Сегодня никуда не ехать. Ночью лежать. Завтра тоже лежать. Если вам очень нужно совершить подвиг, совершите его горизонтально, — говорит мне короткими фразами.

— Мне нужно обязательно вернуться в Дрезден, — я помню про «Заксенверк» и очень одинокого, запертого там инженера.

— Тогда я зашью вас вместе с пиджаком и приколочу к кушетке.

Доктор достаёт из сумки ампулу. Криста приносит кипяток и чистое полотенце. Укол он делает сам, быстро, после чего заставляет выпить две таблетки и стакан воды.

— Полчаса не вставать. Лучше два часа. Эрнст, у вас есть диван, на котором не построена железная дорога?

— Только в этом кабинете.

— Вот и пользуйтесь достижениями мебели, — это уже приказ мне.

Я ложусь только затем, чтобы доктор перестал спорить, но тут же отрубаюсь. Просыпаюсь оттого, что кто-то накрывает меня пледом. За окном стало темно, в соседней комнате тихо говорят Криста и Функе я различаю их голоса. Петер уже спит, деревянный поезд остался на ковре, один вагон лежит колёсами вверх. Хофман сидит у письменного стола и читает мою сложенную газету. Она раскрыта на объявлении об аквариуме.

— Во сне вы звали Люду, — говорит он.

Я сажусь слишком резко, плечо отзывается, поэтому приходится переждать.

«Вот так и сыпятся разведчики, когда вместо имени жены по легенде называют совсем другую женщину».

— Моя жена, — здесь можно не скрывать.

— В Дрездене?

— Очень далеко.

Он больше не спрашивает. Старые подпольщики и хорошие врачи похожи одним, они знают цену вопросу, который можно не задать.

— К водоспуску идёте не вы, — говорю я.

Хофман складывает газету вдвое, совмещает края и только потом отвечает:

— Вы проделали весь этот путь раненым, чтобы рассказать мне, куда я не хожу?

— Чтобы понять, кого ещё надо предупредить. Что ваш человек должен забрать?

Он смотрит на меня поверх очков.

— Вы задаёте вопросы, ответы на которые советский офицер должен знать лучше меня. Такое не кажется вам немного странным?

— Советского офицера вчера пытались застрелить. Поэтому сегодня полезно произносить ответы вслух.

Хофман молчит. В соседней комнате Криста опускает крышку печки, железо сухо щёлкает, дом снова затихает.

— Контрольный пенал, — говорит он. — Полоса одноразового шифра, пароль и дата следующей поверки. Никакого донесения. Ничего, ради чего стоило бы рисковать своим человеком.

— Пенал уже лежит в ячейке?

— Это была ваша часть, еще в четверг. Отбойного знака не пришло, поэтому я считаю, что вы её выполнили, — узнаю я самое главное.

— Но человеком все время рискуют? — поражаюсь я.

— Не ради пенала, только ради маршрута. Это просто запасная дверь на Запад и с Запада. Когда понадобится вывести человека или срочно передать материал, поздно будет выяснять, цела ли лодка, открывается ли ячейка и помнит ли связной порядок. Дверь проверяют, пока она заперта, — любезно объясняет мне старый подпольщик.

— Это линия МГБ? — еще очень важный вопрос.

— Ваша. Советская.

— Тогда почему не Баутцнер-штрассе? У них люди, машины, право перекрыть берег. Можно было бы сдать им обоих красавцев!

— Потому что Баутцнер-штрассе об этой дороге ничего не знает. Не из какого-то недоверия — из разделения. Если западный источник провалится, одна картотека должна привести в тупик, а не во вторую картотеку, — Хофман снимает очки. — А теперь кто-то оттуда уже знает место и час. Пока я не понимаю, с какой стороны пришло такое знание, я не понесу в незнакомый кабинет остальные фамилии.

— Значит, утром вы остаётесь дома, — понимаю я про незнакомый кабинет.

— У воды — да. Но если к назначенному часу не будет контрольного знака, мне придётся закрыть запасную связь, — сухо отвечает учитель.

— Через кого закрыть?

— Пока достаточно того, что он есть, — уклончиво объясняет мне Хофман.

Я его хорошо понимаю, должен сам знать лучше всех порядок действий, а не выспрашивать у него куски информации.