Не время умирать. Назад в ГДР. Дилогия (СИ) - Белов Иннокентий - Страница 29

Паром низкий, широкий, с цепочками у съезда и маленькой рубкой сбоку. На палубе стоит грузовой «Баркас», перед ним — два велосипеда. Паромщик закрывает цепь. Под палубой гудит электромотор, над водой натягивается трос. Течение подхватывает паром, разворачивает его наискось, мы медленно идём к левому берегу.

С реки дамба видна почти целиком. Серый «Вартбург» стоит у съезда. Простолицый курит у багажника. Второго не видно, но над ивняком иногда дрожат верхние ветви. У мостков рыбак сматывает леску, Йорг стоит над ведром. Все четверо пока занимаются своим делом.

На левом берегу цепь снимают. Грузовик выезжает первым, потом дачники разбирают ящики и идут к домам. Я выхожу последним и на съезде ещё раз смотрю на тот берег.

До темноты остаётся меньше двух часов. Биндер ждёт хлеб и газету, Опиц, сам того не зная, назначает мне время своим обходом. Поэтому следует возвращаться к техблоку. Но на другом конце завтрашней засады остаётся человек, лица которого я все равно не знаю.

Зато у пристани висит телефонная книга округа, прикованная к столику цепочкой. Страницы разбухли от сырости, углы чёрные от чужих пальцев. Хофманов в Радеберге оказывается целых одиннадцать. Но Эрнстов из них всего трое: слесарь, зубной техник и учитель в отставке. Напротив последнего стоит адрес на Кирхгассе.

Автобус до Вайсига уже ушёл, а следующий обещают только через час. Поэтому я сразу выхожу к дороге и через десять минут останавливаю молочный грузовичок, возвращающийся с пустыми ящиками. Водитель, краснолицый парень в синей кепке, соглашается подбросить до развилки, если я помогу забрать у следующего магазина две корзины пустых бутылок.

— С рукой-то справитесь? — спрашивает он.

— Это не рука. Это производственное недоразумение, — вздыхаю я.

— У нас все недоразумения тяжелее двадцати килограммов, — замечает он.

Корзины я несу правой. Он делает вид, что не замечает моих затруднений.

Дальше меня подбирает попутная машина пивоварни, пахнущая мокрыми бочками, потом два километра пешком. К Радебергу день начинает гаснуть. Над крышами висит густой солодовый запах пивного завода, на окраине мальчишки гоняют обод от бочки, возле уже закрытой булочной женщина выскребает мелом с доски сегодняшнюю цену на хлеб.

Суббота сворачивает свою ежедневную торговлю и постепенно переходит к семейным ссорам.

Кирхгассе идёт вдоль кладбищенской стены. Номера домов начинаются с другого конца, и я дважды прохожу мимо нужного переулка. У калитки соседнего дома лежит крупный лохматый пёс. Он поднимается без лая и встаёт поперёк дорожки.

— Кайзер, — говорит из сада веселый мужской голос. — Если человек пришёл пешком, это ещё не повод считать его социал-демократом.

Из-за сирени появляется хозяин, широкоплечий старик в подтяжках, с деревянным протезом вместо левой ноги. В руке он держит садовые ножницы.

— Мне нужен Эрнст Хофман.

— Всем нужен Эрнст. Почте — подпись, приходу — пожертвование, дочери — чтобы не лез на чердак. А вам зачем? — довольно жестко спрашивает он.

— Я от наших общих знакомых.

— У Эрнста половина общих знакомых уже умерла, вторая половина не называет себя у калитки, — получаю я снова достойный ответ.

Пёс обнюхивает мои брюки, задерживается на грязи с дамбы и чихает.

— Инженер, — говорю я. — Андрей Соболев.

— А я Гизеке. Пивовар без пивоварни и солдат без ноги. Теперь мы представлены, но Кайзер всё ещё сомневается в вас.

В соседнем доме открывается дверь. На крыльцо выходит женщина лет тридцати пяти в домашнем платье и вязаной кофте. Лицо усталое, волосы собраны наспех. Она смотрит на меня, потом на Гизеке.

— Что случилось?

— Этот господин ищет твоего отца, но плохо объясняет, зачем именно ищет, — сообщает старик. — Значит, либо служба, либо любовь. Для любви поздновато.

— Я Криста Хофман.

— Мне нужно поговорить с вашим отцом. Сегодня, — добавляю я просящую ноту в низкий голос Соболева.

— Он занят.

Из дома доносится детский кашель, затем спокойный мужской голос велит кому-то не высовывать руку из-под одеяла. Криста оглядывается.

— У Петера температура. Доктор ещё не закончил.

— Я подожду, — согласен я дождаться ухода доктора, но потом понимаю, что доктор Хофмана как раз тот самый человек, который мне сейчас очень нужен.

— За калиткой подождите, — слышу я.

Она уже собирается закрыть дверь, когда я громко говорю, идя уже ва-банк:

— Завтра, шестнадцатого апреля, до половины шестого. Участок Ц.

Криста меня не понимает, Гизеке перестаёт щёлкать ножницами. А в глубине прихожей возникает пожилой мужчина в жилете и белой рубашке, с очками в тонкой оправе. Седые волосы зачёсаны назад, в одной руке он держит детский деревянный вагон.

— Входите, — говорит Эрнст Хофман.

Криста поворачивается к нему.

— Папа.

— На улице холодно. Петеру от этого лучше не станет, что ты держишь дверь открытой.

Он пропускает меня в дом и запирает дверь. Гизеке остаётся у своей калитки, но Кайзер теперь ложится так, чтобы видеть и стеречь оба крыльца. Серьезный защитник у нашего человека есть, такое радует.

В гостиной на диване лежит мальчик лет восьми. Поверх одеяла тянется деревянная железная дорога, станция стоит у его коленей, мост нависает на подушке, один вагон сошёл с рельсов возле градусника. Рядом сидит врач, сухой человек с седой бородкой и круглыми очками. Он слушает грудь мальчика и одновременно следит, чтобы паровоз не столкнул фонендоскоп на пол.

— Ещё раз глубоко, — говорит доктор. — Нет, не поезд. Только ты.

Петер вдыхает и закашливается.

— Горло, температура и желание не ходить в школу в понедельник, — подводит итог врач. — Первые два пункта настоящие, третий лечению не подлежит. Тёплое питьё, покой. Если ночью станет хуже — тогда звоните.

Он складывает прибор в чёрную сумку и только тогда смотрит на меня.

— А вы кто?

— Это не к вам, Функе, не по медицине, — говорит от двери Хофман.

— Инженер, — говорит Криста.

Петер высовывается из-под одеяла.

— Шпион, — говорит он заговорщическим тоном.

— Почему шпион? — удивляюсь я точности его детских слов.

— Инженеры приходят чинить. А он ничего не принёс, — раскалывает меня ребенок.

— Наблюдательный ребёнок, — говорит Функе. — Берегите его, а то в школе испортят.

Я понимаю, что не стоит тянуть кота за причиндалы, поэтому сразу снимаю пиджак. Ткань рубашки под левой рукой потемнела, пока я шёл от развилки, свежая повязка снова пропиталась.

Доктор видит кровавое пятно и перестаёт улыбаться.

— Садитесь, — приглашает он меня на стул перед собой.

— Мне нужно сначала поговорить с герром Хофманом, — отвечаю всем сразу.

— Можете говорить сидя. Человечество придумало стулья раньше вашей потрясающей конспирации, — усмехается доктор.

Слово он произносит буднично, но Криста резко смотрит на отца.

— Какая ещё конспирация, папа?

— Та самая, Криста, из-за которой мужчины приходят без приглашения и без инструментов, еще пачкают кровью мебель, — отвечает Функе. — Эрнст, кабинет свободен?

Хофман открывает дверь в маленькую комнату, где стоят письменный стол и узкая кушетка. На стене висит школьная фотография, два ряда мальчиков в одинаковых куртках времен веймарской республики, учитель стоит между ними ещё молодой и черноволосый.

Я прохожу в комнату, доктор за мной, потом Хофман закрывает за собой дверь. Доктор велит снять рубашку.

Бинт сильно присох к ране. Функе размачивает его тёплым раствором и снимает медленно, не из жалости ко мне, а из уважения к ткани, которую предстоит сохранить живой. Когда открывается борозда, он наклоняет лампу.

— Давно?

— Вчера вечером.

— Чем?

— Металлом.

— Металл летел примерно со скоростью пули и почему-то оставил по краям ожог от пороха, — замечает он.

— Неудачная конструкция вышла.

— У вас, инженеров, всё неудачное имеет калибр.

Тут я молчу, потому что не знаю, можно ли ему правильно ответить.