Ворона цвета сажи (СИ) - Вран Карина - Страница 38

Шу расчищала нам дорогу миниатюрным, но эффективным «ледоколом». За нею следовали мы с мамой, а завершала процессию Чу-один (с чУмоданом).

— Мэй-Мэй! — истошный выкрик ударил по ушам, перекрывая шум толпы. — Остановись, Мэй-Мэй, прошу!

М-мать… Математика!

Люди уже оборачивались. Нас (меня) узнавали. Если сделаем вид, что оглохли, это почти гарантировано попадет в сеть. Как игнорирование, грубое отношение к фанатам, невоспитанность и далее по списку.

Только сумасшедших фанатов мне и не хватало. По пути к школе-то.

— Милая? — мягко спросила Мэйхуа.

— Госпожа, не рекомендую останавливаться, — выдала Шу. — Много людей вокруг, сложно работать, если…

— Остановитесь же! — выскочила из толпы и чуть ли не под ноги охранительнице кинулась тучная женщина. — Послушайте, что я скажу!

Выглядела она… так себе. Помятой — это мягко сказано.

Так и тянуло приклеить ярлык «типичная городская сумасшедшая».

И всё же…

— Мы вас выслушаем, — вздохнула я.

Быть может, она будет краткой? Уложится в пять минут, и мы без скандала в людном месте разойдемся?

Хотелось бы верить…

В этот момент тетушка бросила свое грузное тело вперед.

Глава 18

Живой снаряд преодолел разделявшие нас метры и толчею. Люди шарахались в стороны, скорее, на инстинктах. Тетушка крупная: там хоть и жир, но под такой «каток» попасть мало кому охота.

Худышка с ворохом бумажных пакетов споткнулась и упала, уткнувшись лицом в грузовую тележку. Захныкал чей-то ребенок, кто-то рассыпал папку с документами…

Для того, чтоб вся людская рать знала, к кому несется снаряд, в руке толстушка сжимала табличку с моим именем, выведенным красным фломастером. Точнее, там зрительское наречение — Мэй-Мэй.

К вечеру эта история сто процентов окажется в сети. Как пить дать. Ладно, хоть не щелкают, эра смартфонов и «заснять всё интересное» ещё не настала. А папарацци с концерта остались в Гонконге.

Ага! Накаркала.

Щелчок, вспышка. Туристов с фотокамерами никто не отменял.

Это же международный терминал, детка!

Аэропорт Шоуду сейчас принимает-отправляет пассажиров через Терминал Два. Терминал Один на реставрации, ему уже много годиков, и он «устал». А Терминал Три в процессе строительства, его должны открыть к Олимпиаде.

Так что вариантов, куда прибудет рейс, немного.

Минуту славы себе эта дамочка заработала.

Шу встала стеной на пути вероятной (как минимум, репутационной) угрозы. Одну руку выставила вперед, как-то ею остановила корпус (из-за спин охранительницы и мамочки не разглядела точнее), а другой поймала выставленную вперед конечность. Ту, что с именной табличкой.

Тетка взвыла дурниной. Моя Шу не делает людям больно без особой причины. Знает, что это наказуемо.

Вывод? Вой не от физической боли.

Тут-то меня и накрыло. Весь учебный год без единого выходного: воскресенья-то тратились на работу. Эмоциональный перегруз от концерта. Ночь, в которую я больше ворочалась, чем спала. «Отходняк» поймал мой организм от выброса разных гормонов и перенапряжения.

Трехчасовой перелет «залакировал» этот груз усталости.

Всё вместе навалилось на мои плечики свинцовым одеялом.

— Мэй-Мэй, здесь Мэй-Мэй! — звучало в ушах, как шум прибоя. — Маленькая красавица, сними очки, мы хотим сделать фото!

«А я хочу, чтобы каждая люминесцентная лампа, коих тут охренелиард навесили, лопнула», — с трудом удержалась, чтобы не состроить гримасу.

Резкий свет сработал почти что как проявочная лампа. И очки темные не помешали, так ярок свет.

Лицо рвавшейся ко мне женщины… То ещё, конечно, зрелище: Шу стройнее раза в три, а держит массивную тетушку без усилий.

— Пусти, — барахталась и выла несчастная. — Пусти меня к Мэй-Мэй! Только она одна может помочь!

Двойной подбородок, дряблые щеки, нависшие складки век…

Ситцевое платье невнятной расцветки. Засаленные волосы расходятся от пробора будто бы дорожками.

Запах пота и нестиранных вещей шибает аж за метр.

Сколько она здесь ждет? Информация о моих перемещениях нигде не публикуется. Это старшие коллеги эпизодически «подкармливают» фанатов своим рабочим расписанием.

Эта ворона — ребенок. Я стараюсь избегать лишней публичности. Но про концерт известно было заранее.

Место и время проведения не скрывалось.

Если тетушка узнала про концерт, и приехала специально, чтобы встретиться со мной (назовем это так) после прилета, то ждала она, предположительно, со вчерашнего вечера.

Но на ночь остаться в пространстве Терминала Два ей бы не дали. Ночевала в отеле? Аэропорт расположен на территории города, если говорить административным языком. Но это район Шуньи, пригород.

В пешей доступности несколько отелей, в том числе и бюджетных. Освежиться и вымыть голову там вполне себе можно. Сервис Поднебесной предполагает шампунь в каждом номере.

Не думаю, что женщина воспользовалась услугами отеля. Скорее, ночевала под открытым небом. А с самого утра «дежурила» в зоне для встречающих.

— Эта женщина сумасшедшая? — шепоток в стороне.

Сложно не дать утвердительный ответ.

Но ещё я вижу густые черные тени под глазами. И безумную всеобъемлющую тоску в глазах. Мерещится?

После исповеди-из-бездны воронья чувствительность повышена… Не отпустит столь глубокое переживание вот так сразу, по щелчку пальцев.

Я готова поклясться: эта женщина в отчаянии.

Щелчок, вспышка!

Толпе любопытно, но инстинкт самосохранения никто не отменял. Вокруг нас образуется неровное пятно пустоты.

Фотографируют со стороны. Кто-то подоставал мобильники с простенькими камерами. Шоу у людей! На ровном месте…

— Шу, отпусти её, — велю, хотя здравый смысл вопит о другом.

Разумная часть меня требует сдать дамочку на руки охране аэропорта. А восприимчивость, раскачанная концертом, молит: «Выслушай её!»

Дергаю мамину руку. Та повторяет для «воспитательницы» мой приказ.

Первой на гладкие, отполированные до зеркально блеска каменные плиты летит табличка с моим именем. Следом бухается на бело-серый гранит (или мрамор, я ведь в камнях такой себе знаток) и сама женщина.

Из сумки — не аккуратной дамской сумочки, а из потертого баула о двух ручках с замком-молнией, вроде того, что когда-то носила и моя замечательная — пухлые пальцы достают фотокарточку в рамке.

— Бао, мой Бао, — то ли вскрикивает, то ли всхлипывает тетушка. — Спаси его, добрая Мэй-Мэй!

Ребенок. Моих лет, плюс-минус год… или два. Вязаная шапочка на бритой голове. Ввалившиеся глаза на бледно-желтом худющем лице.

Загудел громкоговоритель: самое время объявить о прибытии рейса из Шанхая.

— Я подслушала докторов, — урывочно, словно захлебывалась словами, говорила женщина. — От них узнала про ваш фонд. Про «Белую ворону». Фонд малышки Мэй-Мэй! Доктора сказали, что придется ждать. Что все резервы на май исчерпаны… Что из «Белой вороны» уже оплатили лечение для двух малышей сверх лимитов. Но Бао, мой Бао…

Щелчок, вспышка.

Мой резкий укоризненный взгляд на жадного до хайпа на чужом горе.

— Извините… — опускаются и объектив и смущенные глаза фотографа.

…Новорожденные близняшки с врожденным пороком сердца. Конечно, я помню их. Как и каждый непростой диагноз.

Лимиты фонда не резиновые. Это грустная правда жизни.

И чья-то боль. Сейчас — тучной женщины, к которой стремятся охранники. Мужчины в форме не замешкались. Это я долго описываю. Не хочу растерять важные детали.

Так-то дядечки минуты за три прибыли к месту столпотворения. А терминал (и весь аэропорт) так-то немаленький.

Я сняла очки. Солнцезащитные, от «Нового взгляда» в простом дизайне. Завтра наверняка раскупят и эту модель…

Выставила вперед ладошку — это знак дядечкам в форме, что вмешиваться не нужно.