Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 83

В первый день это дало минут десять. Пятого – и того больше, потому что одним заходом Клава успевала набить сразу вторую ленту, пока подходил заправщик. Она работала с двумя девчатами, и на них было страшно смотреть уже к обеду. Ленты набивали с ночи, но их всё равно не хватило. Она затягивала лючок и разгибалась не сразу.

‐ Меченый, у тебя левая опять греется?

‐ Не знаю. Я ничего такого не заметил.

‐ Ты стрелял‑то сколько?

Я ответил – три раза. Она посчитала на пальцах остаток и объявила, что тогда явно больше, и чтоб не выдумывал.

Второй раз ушли в семь сорок. Ходили над Быковкой, там уже горело в трёх местах, дым сносило на восток длинными косыми полосами. В этом дыму всё и произошло.

Нас потолкали сверху. Я успел увидеть пару, которая валилась на нас из солнца, крикнул и пошёл вверх навстречу, и мы разошлись. А когда я вывалился из виража, ни пары, ни Артёма не было.

‐ Второй, я пятый.

Ничего. Треск, чужие голоса, кто‑то далеко и очень спокойно требовал «Тополь» на приём. Второго июня, над Киевским, было ровно то же самое, и тогда он шёл домой один двадцать шесть минут и привёз девятнадцать пробоин. Я развернулся и полез вверх, потому что искать надо там, где выше.

Он появился через шесть минут, сверху и сзади на хорошей скорости и пристроился как ни в чем ни бывало. Потом на земле Кондрат сказал, что видел, как он заходил, и это было красиво.

‐ Я вас видел всё время, товарищ лейтенант. Только подойти не мог.

‐ Скорость какая была?

‐ Четыреста двадцать.

В моменте разбирать было некогда. Внизу под дымом шли «юнкерсы» на второй заход, и мы двинули за ними. Я в тот вылет попал наконец по одному в правую плоскость, но он оттянулся дальше и ушёл со снижением на юг, записывать я его не стал.

К девяти на поле стало не пройти. Приехала полуторка с боеприпасом из БАО, потом вторая, потом трактор поволок за капониры машину третьей эскадрильи с разбитым хвостом. Гринька, тот мальчишка из Дубровки, которого Пахомыч в июне приставил к макетам, притащился с утра и не ушёл ни в обед, ни к вечеру. Его гоняли раза четыре. К третьему вылету он таскал воду от бочки, а перед темнотой сидел на бруствере и спал сидя, свесив голову.

По ложной стоянке у Гнилого лога в то утро отработали дважды. Мы это видели с воздуха на подходе, над логом стояли столбы дыма. Заболотный к обеду съездил туда сам и вернулся в приподнятом настроении.

‐ Сколько там утром стояло? Сорок. А сейчас двадцать восемь. Спрашивается, что с остальными двенадцатью? Правильно, они в щепки. И это, товарищи, самые полезные щепки в дивизии.

Нюра со своими девчатами просидела в землянке весь день. Парашют после каждого вылета не перекладывают, но у одного из третьей эскадрильи пришлось: он выбирался из кабины через залитую водой стоянку и упустил парашют в лужу. Нюра развесила его на растяжках у землянки.

‐ Тут особо не учиться надо, просто делай каждый раз одинаково, – объяснила она Гриньке, который стоял и расспрашивал, сложно ли потом складывать.

Спиридоныч подъехал к капонирам с термосами, как ездил на Кубани. Никто не хотел есть. Он постоял, поругался, налил всё равно и оставил. Меринок его в тот день ходил спокойно; Спиридоныч уверял, что мерин разрывов совсем не боится.

Третий вылет был в двенадцать, и он оказался самым длинным.

Шли восьмёркой: внизу Голубь с Плужниковым и Пётр с Гавриловым, выше мы с Артёмом и Кузьмин с новым сержантом Лапшиным. «Тополь» вывел нас на группу «хейнкелей», шедших на дорогу. Вышли мы удачно – со стороны солнца и с превышением.

Голубь пустил Плужникова первым. Сам он на своей новой «эфэн» остался сзади и сверху, а Плужникова отправил в атаку. Тот пошёл хорошо: подобрался снизу, ударил по крайнему, отвернул через низ и стал догонять ведущего. У «хейнкеля» задымил левый мотор.

Дальше всё сложилось в минуту. Прикрытие свалилось сверху, и было их не двое и не четверо, а куда больше, и завертелось все так, что я потерял из виду и Голубя, и Петра.

Первого пропустил над собой – увидел только тень, скользнувшую по крылу, и как впереди слева воздух прошили две дорожки. Ушёл переворотом вниз, вывел у самой земли, поймал в развороте второго и не достал. Мотор к тому времени грелся, температура масла стояла у верхнего предела, я держал жалюзи настежь и всё равно косился на прибор все чаще.

Потом я взял третьего. Он устремился вверх на боевом развороте и на верхней точке провис. С полутора сотен я всадил ему в корень плоскости, он завалился на крыло, и падал долго, и потом внизу вспухло чёрное облако. Артём в эфире выдал что‑то нечленораздельное и тут же дважды нажал кнопку.

Восемнадцатая. Посчитал я её только вечером, а тогда просто отвернул и стал искать своих. Домой пришли врозь, и на стоянке я насчитал шесть машин. Потом сел Гаврилов, стало семь.

Плужников не вернулся. Голубь заглушился, посидел в кабине с минуту, потом вылез и пошёл к штабной землянке. Бате он доложил, что в ту минуту на них навалились сверху двое, что он крутился с ними, и вниз смотреть было некогда. А когда вышел, внизу уже никого не было. Пётр слышал в эфире полслова и не разобрал даже голоса.

Пост ВНОС в тот день был перегружен и передавал только самое основное. К вечеру из пехоты пришло, что у Раково днём горел на земле Ла‑5 и лётчик из него не вышел, по времени сходилось. Батя записал в тетрадь с вопросительным знаком и сказал Гурееву пока ничего не отправлять.

Я подошёл к Голубю перед четвёртым вылетом, когда он сидел на ящике и наматывал на руку ремешок от планшета.

‐ Он «хейнкеля» успел снять. Точно, я видел дым.

‐ Это ведь я его пустил вперёд.

‐ Так и надо было. Он у вас с ноября летает.

Голубь посмотрел как будто сквозь меня пустым взглядом.

‐ Ни черта ты не понимаешь.

Больше он в тот день не сказал мне ни слова.

Вещи разбирать было некому и некогда. Гуреев только переписал в тетрадь то, что лежало в планшете, а остальное так и осталось на нарах. Кто‑то из третьей эскадрильи вечером, не разобравшись, начал было туда укладываться, и его увели.

Зенитчики за рощей в тот день работали трижды, и гильз у них насыпалось столько, что Патрону хватило бы до осени. Он до них не добрался. Весь день пролежал в щели за землянкой оружейников и вылез только в темноте. Это заметили из‑за того, что впервые за месяц у оружейников под стенкой ничего не прибавилось.

Захарыч со своим Аркашей вернулся из третьего вылета последним, и от капонира было слышно, как он его отчитывает. Из всего разноса разобрать получилось примерно такое: летал ты, говорит, сегодня прилично, а докладываешь как на именинах у тётки, растекаешься; докладывай коротко, а красиво выводить на гармошке своей будешь.

Пётр сидел между вылетами на бруствере с планшетом на коленях, начинал письмо, писал строчки три и складывал обратно. Обожжённая половина лица у него в жару блестела, и он всё время промакивал её рукавом. Гаврилов рядом стягивал сапог и обнаружил, что портянка сбилась в жгут и натёрла ему до крови.

Четвёртый вылет был в четыре часа по тревоге. Взлетали шестёркой прямо из‑под сетей, и я разбегался, все еще тяжело дыша после того, как рванул к машине. Шли низко, на двух тысячах, потому что «Тополь» кричал, что «лаптёжники» уже на подходе, и высоту набирать некогда. Мы их встретили над самой позицией, когда первое звено ещё только становилось в круг.

Я успел, пока круг не замкнулся. Прошёл сверху вдоль строя, потом развернулся и повторил с другой стороны, и звено рассыпалось. Они рванули куда попало, и половина груза легла в поле. Потом я нажал на гашетку в третий раз, и ничего не произошло.

Пушки молчали. Я успел подумать про воздух и перезарядку, глянул на манометр – давление было. Значит, боекомплект кончился. Оставалось просто делать вид. Я ещё дважды заходил на них пустой, и они отваливали.

‐ Пятый, я второй, у вас не работает?

‐ Молчи.

‐ Понял.

Он не понял, но замолчал, а на земле спросил, и я объяснил, что в эфире такое не говорят, потому что нас слушают не только свои.