Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 82

У меня как‑то спросили, могу ли наизусть что‑нибудь рассказать. Я честно попробовал вспомнить хоть что‑нибудь целиком и обнаружил, что не помню ни одного стихотворения до конца, кроме школьного, про дуб у лукоморья, да и там путался в середине.

Воду возили из деревенского колодца, к полудню она в бачке становилась тёплой и отдавала железом. Я намочил портянку, обмотал ею флягу и повесил на колу в тени. Через час фляга была практически холодная. А к вечеру я её уже не нашел, видно кто‑то унёс. Потом многие стали делать так же, а Пахомыч пытался припомнить, где такое уже видел. Второго июля Батя собрал всех и объявил, что с завтрашнего дня полк в готовности номер два от рассвета и до темноты, дежурное звено – в номер один. Отлучаться с поля запрещено всем. На вопрос, что случилось, он не ответил.

Третьего Кузьмину наконец дали ведомого – сержанта Лапшина из последнего пополнения, тихого и очень старательного. Кузьмин увёл его к капонирам и до темноты чертил перед ним схемы прутиком по земле. Вечером Пахомыч, проходя мимо, придержал меня за рукав и махнул в ту сторону головой, мол, слушай. Кузьмин мурлыкал себе под нос, не разжимая губ.

Четвёртого было воскресенье, и день вышел очень длинный. С утра стояла духота, лётчики валялись в тени под сетями и резались в домино. Патрон перетаскал за день гильз больше обычного и сложил у землянки оружейников горкой; к вечеру её кто‑то разворошил сапогом, и он собирал заново.

После обеда с запада стало погромыхивать. Далеко, ровно, без грозовых пауз. Все делали вид, что не слышат. Дежурное звено просидело в кабинах два часа и никуда не пошло.

Часов в шесть нагрянули тучи с юго‑запада, и полчаса лило так, что от капониров до землянок бежали по щиколотку в воде. Потом начало парить. Заболотный походил по полосе, пощупал грунт и доложил Бате, что к утру будет нормально.

К ночи пошёл слух. Сначала его принесли из БАО, потом подтвердили из штаба уже с подробностями: будто на передке взяли сапёра, который снимал свои же мины, и будто он всё сказал. И точное время, и что артподготовка у них назначена на ночь. С этого момента пошли разговоры о чем угодно, только не о последних вестях. Гаврилов рассказывал, как они с братом воровали яблоки и как их гоняла собака по кличке Найда. Аркаша сидел с гармошкой на коленях, но не играл, просто смотрел на нее, время от времени тяжко вздыхая. Батя прошёл вдоль стоянки часов в десять, когда стемнело, и велел спать. Легли одетыми.

В половине одиннадцатого на западе ударило. Все, кто был в землянке, вышли и стояли босиком в мокрой траве. Било минут двадцать, потом кончилось. Я потом лежал на нарах и слушал, как в накате возятся мыши. Всё уже просчитал: сколько нас, сколько машин, кто с кем идёт и что я делаю первые пять секунд после взлёта. Потом стал думать, что где‑то на западе, километрах в сорока, тоже лежат и не спят.

Началось в третьем часу, и не оттуда, откуда я ждал. Ударили наши. Стена звука поднялась с запада и с северо‑запада разом. Мы стояли у землянок, задрав головы. Низ неба над рожью моргал и дрожал от желтых вспышек.

Кондрат стоял рядом в одной нательной рубахе.

‐ Наши, – он послушал ещё. – Наши, командир. Ишь как дают.

Стояли долго. Потом стало стихать, и в паузе, на грани слышимости, донесся ответный огонь.

Батя вышел из штабной землянки уже в шлемофоне.

‐ От машин не расходиться. Завтракать сейчас.

Спиридоныч грел кашу при одном фонаре и стучал черпаком по краю котла тише обычного. Ели молча и быстро. Небо на востоке было ещё темное, но уже с серой полосой понизу.

Артём подсел ко мне со своим котелком и зевнул так, что у него хрустнуло в челюсти.

‐ Товарищ лейтенант, а сегодня какое? Я вчера письмо начал, а число не поставил?

‐ Пятое, – я поставил котелок на землю. – Пятое июля.

Глава 11

Котелки собрали в темноте, и больше в тот день никто за стол не садился.

К машинам разошлись в четвёртом часу. Кондрат уже стянул чехол с фонаря и вытирал плекс изнутри, хотя делал это и вчера вечером. Я влез, пристегнулся и сидел, положив руки на борта. С запада тянуло гарью, но пахло не по‑нашему – не порохом, а чем‑то сладковатым.

Сидеть в кабине в готовности номер один я научился ещё в прошлом году, и весь секрет тут один: не думать. Если начнёшь – время замедлится. Поэтому я в третий раз проверил, как ходит рукоятка перезарядки, потом смотрел, как Кондрат в полутьме пристраивает под правое колесо колодку, потом слушал, о чём говорят у соседнего капонира.

Гаврилов объяснял Лапшину, что портянку надо мотать углом внутрь, а не наружу, и что его самого этому в позапрошлом году учили. Лапшин отвечал, что у него и так всё в порядке.

Небо посветлело быстро, и сразу стало видно, что оно не пустое. Высоко на юго‑западе тянулись тонкие ниточки, и их было много. Соседей подняли раньше нас, ещё затемно, и не на прикрытие, а по немецким полям. Мы это узнали только к обеду от связного: пошли большой группой, вернулись не все и не так, как рассчитывали, потому что немцы к их приходу были уже в воздухе.

Первую восьмёрку повёл Батя. При мне он этого не делал ни разу. Взлетали с интервалом, потому что мешала пыль. Я разбегался по своей колее, левее чужого следа, и всё равно поглядывал на компас и прислушивался к гулу. За рощей собрались и потянули на запад. На подходе к передку глаза у меня разбежались.

Небо было забито. Внизу под нами тянулись клинья бомбардировщиков, один за другим с промежутками. Выше и правее точки, которые ходили кругами; ещё выше кто‑то перестреливался, и оттуда падал длинный чёрный хвост. По земле от горизонта до горизонта лежала сплошная серая полоса, в ней то и дело мерцали вспышки.

‐ Кама, я Тополь. Впереди справа ниже вас, двадцать «лаптёжников». Прикрытие сверху.

‐ Бьём передних, – это уже Батя. – Не растягиваться.

Их оказалось не двадцать, а почти вдвое больше, они шли двумя группами с полной подвеской. Я потом много раз пробовал вспомнить этот первый заход по порядку и не смог. Помню, что довернул за Батей, впереди развернулось звено «мессеров» и прошло встречным курсом так близко, что я увидел заклёпки на капоте.

Когда мы вывалились на них сверху, крайний слева «юнкерс» сбросил всё разом, не доходя до цели, и полез вверх с левым разворотом. Я пошёл за ним, и в прицеле у меня были неубирающиеся ноги в обтекателях и край гранёного фонаря кабины стрелка. Он бил в меня и мазал, трассы уходили выше. Я подтянул, взял поправку и нажал. В этот момент между нами прошёл кто‑то третий – снизу вверх, поперёк метрах в сорока – и я рванул ручку так, что в глазах потемнело. А после впереди не было уже ни «юнкерса», ни третьего.

Зато дважды я отвернул от своих. Один раз это был Гаврилов, второй – вообще чужая машина с белой полосой на киле, из какого‑то другого полка. Развернуться было негде. В наушниках орали все сразу, потому что волны у соседей были рядом.

‐ Второй, где ты?

‐ Справа сзади, я второй!

Домой шли минут пятнадцать, и всю дорогу я летел, задрав голову, потому что за спиной у меня могло быть что угодно. Артём знал это без напоминания и держался так, чтобы видеть мою заднюю полусферу.

Сели в половине шестого. Первое, что я услышал, вылезая, что где‑то за рощей уже гоняют мотор. Заправку и зарядку мы немного переиграли ещё третьего. Раньше как шло: сел, зарулил, заглушился, подошёл заправщик, следом оружейницы с лентами. А вот с боеприпасом Кондрат по моей просьбе смухлевал: ящики с патронами и запасной баллон для перезарядки перетащили из общего склада к самому капониру под бруствер, чтобы Клаве не бегать за ними после каждого вылета.

‐ А если в них попадёт? – забеспокоился Кондрат.

‐ Так не кучей же лежат, а по одному под накатом.

Заболотный, узнав об этом, прошёлся вдоль капониров, посчитал шаги от склада до стоянки и согласился, только велел до заката растаскивать обратно, от греха.