Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 58

Рассказала она, что смена по двенадцать часов, норму с ноября подняли, и она эту норму держит, а девчонки из её бригады — не все. Сестрёнка Люба пошла в первый класс, чернил в городе нет, но кто-то додумался разводить сажу. Про носки спрашивала — пришлись ли по ноге, и по этому месту стало понятно, что письма наши разошлись на полдороге: я ей про носки отписывал ещё в ноябре.

В конце было четыре строчки, из-за которых я потом полдня ходил по коридору. Она просила карточку: у товарок её на тумбочке стоят карточки с адресатами, а у неё нет, и девчонки смеются, что она переписывается неизвестно с кем.

Отвечал я утром. Заверил, что носки пришлись и что ответ мой, видно, с её письмом разминулся. Коротко рассказал, что лежу с воспалением лёгких, а это не рана и жалеть тут нечего. Про карточку написал прямо: карточки нет, а если бы и была, посылать не стоит, потому что в августе мне рассекло лицо осколками фонаря. И что если она хочет писать дальше, пусть пишет, а не хочет — без обид.

Перечитал, порвал, написал заново — то же самое, но без последней фразы, потому что на мой вкус это манипуляция, будто я выпрашиваю ответ.

Ёлку принесли двадцать восьмого: истопник добыл кривоватую сосёнку метра в полтора, и голую её сторону повернули к стене. Цепочки клеили из газеты мучным клейстером, а станиоль из папиросных пачек пошёл на птицу, которую вырезал Синицын и которую некоторые приняли за рыбу.

Я взялся за звезду.

Плекс был Ерёмин: тот самый кусок фонаря с желтизной по краю, который он раздобыл второго декабря и из которого пилил рамку под Валину карточку. Рамку я доделал за него в ночь на шестое, а остаток так и уехал со мной в вещмешке.

Пилится плекс плохо, если торопиться. Пять концов я разметил по циркулю из двух спичек и нитки, и один луч всё равно вышел короче. Полировал зубным порошком на суконке. Его мне отсыпал Мещеряков, предупредив, что порошком чистят пуговицы, а зубы таким портят. Звезда вышла в ладонь и на просвет держала свет от лампы внутри.

С завхозом я всё-таки сел и проиграл две партии подряд, вторую быстрее первой.

— Я предупреждал. До войны в первенстве области играл, третье место.

Ночью дежурила сестра, невысокая, лет двадцати трёх или около того. Руки у неё были в трещинах поперёк пальцев, как у всех, кто зимой работает с водой. Она их мазала чем-то из аптечной баночки, и всё равно не заживали. Банки ставила молча, без счёта: фитиль, банка, ладонь сверху — и дальше. Дудкину писала письма под диктовку, а диктовал он сбивчиво, то и дело прося что-то вычеркнуть.

Про декабрьский эшелон рассказала Рая, дневная, толстенькая и звонкая, между делом и безо всякого повода: прибыло сразу восемь, из полевого, который свернули и переформировали, двое уехали дальше, а эти остались. Полевой этот за полтора года переезжал, по её словам, раз девять.

Я сидел на койке и лихорадочно считал.

Кочующий полевой. Свёрнут и переформирован. Люди — по другим госпиталям, в тыл, эшелоном, в начале декабря. Ровно то, что я в ноябре выкладывал Петру, стоя над его расчётами: могли отвести, могли расформировать, могли перевести её саму. Двадцать три года. И запрос, по которому до сих пор ничего.

— Рая, а ночную как звать?

— Сестричка и сестричка. — Она пересчитала по пальцам, шевеля губами. — Из декабрьских которые: Тоня, Зина, Валя, ещё Валя, Дуся… Шестую не назову. Она ночью, я с ней и не пересекаюсь толком.

— А фамилии?

— Ой, фамилии — это в бумагах.

В канцелярии женщина в шали поверх халата выслушала меня, не поднимая головы от ящика с карточками.

— Личный состав не по нашей части. Это в строевой, у начальника. Но идти туда вам не стоит.

Спросить у самой медсестры было проще всего, но пока не выходило. Она приходила к десяти, обходила койки, и всё это время в палате кто-нибудь не спал. С теми, кому ночью делалось хуже, она говорила тихо и мягко. К тому же Маша училась на фельдшерицу, а эта была сестра, и за это различие я цеплялся.

Про Котельниково передали поздно вечером двадцать девятого, а тридцатого повторяли всё утро. Тарелка висела в коридоре у лестницы, и к ней сходились со всего этажа: ходячие стояли, лежачих подкатывали на койках до порога. Я складывал названия в карту, и выходило, что полк ушёл вперёд километров на восемьдесят.

Мещеряков после сводки высказался в своей манере:

— Теперь пойдёт быстро.

Тридцать первого нас вымыли, сменили бельё, а к ужину дали белого хлеба, по два куска сахару и компот, в котором на кружку приходилось по половинке груши.

— Ну прямо всё включено, — вырвалось у меня.

— Чего включено? — Мещеряков поднял голову от кружки.

— Хорошо, говорю, выдали.

Тост он поднял свой: чтоб через год эта посуда была другая. Синицын начал про то, как встречали дома, дошёл до того, что мать в этот вечер ставила на стол одну особенную вещь, и остановился.

В двенадцать по репродуктору отбили часы, и в коридоре кто-то захлопал. Я лежал и пробовал вспомнить, что будет в сорок третьем. Курск, лето. Больше ничего в голову не пришло.

Третьего выписали Синицына, и койку его заняли под пожилого сапёра, который лёг лицом к стене и за сутки не сказал ни слова. Про Кавказ начали передавать с четвёртого: сначала Моздок, через день Нальчик, потом названия, которых я не знал вовсе. У тарелки разбирали по своей географии: кто где бывал, у кого там свояк, где какая станица. Я стоял с краю и ловил себя на том, что жду одного слова.

Кубань.

Прадед воевал там, с какого-то года и на чём-то. Названия из репродуктора шли в ту сторону.

Турник я попробовал четвёртого. Подтянулся два раза; на третьем повис, подёргался и слез, и постоял, держась за столб, пока перед глазами не перестало плавать. В училище я легко делал пятнадцать.

Ответ от Шуры пришёл шестого. Про лицо она написала в середине, между фабрикой и сестрёнкой: что у них в цеху мастер без кисти, и работает спокойно. Карточку просила по-прежнему.

Я перечитал это место дважды и не сообразил, что отвечать, и написал в итоге про резиновую камеру: как её надувают и зачем. Вышло полторы страницы.

Девятого меня вызвали в канцелярию, и карточку мою женщина в шали нашла не сразу, потому что искала в первом ящике, а лежал я во втором.

— Соколов? Есть. Распишитесь, что ознакомлены.

Бумагой была выписка из приказа, и я прочитал её три раза.

Между словами «присвоить военное звание» и моей фамилией стояло «лейтенант», а внизу — дата, конец декабря. Ниже шли ещё пять фамилий: первым за мной Воронов, за ним Гаврилов, а остальные трое незнакомые, из других полков дивизии.

— Расписались? Теперь вот тут ещё, за число.

Она вычеркнула в карточке одно слово и надписала сверху, послюнив химический карандаш. А я стоял и держал лист, на котором мой прадед стал лейтенантом в последних числах декабря сорок второго года, и узнал я об этом, похоже, раньше него самого.

В палате узнали к обеду. Дудкин поздравил, пожав мою руку двумя своими, и рассказал, что у них взводного тоже произвели, и он в тот же вечер запалил кобылу, гоняя в соседнюю деревню и обратно без остановки. Мещеряков дождался конца.

— Кубари есть?

— Ни одного.

— Ищи.

На другом обходе Ольга Марковна выстукала мне спину, послушала, продиктовала сестре свои цифры и впервые обошлась без «младшего».

— Дышите, лейтенант. Ещё.

Кубарь достала сестра-хозяйка. У неё в кладовой под лестницей стояла жестянка из-под монпансье, а в жестянке лежало то, что снимают с негодного: пуговицы со звёздами и без, крючки, три треугольника и один кубарь — довоенный, эмалевый, красный, с погнутым усиком на изнанке. Отдала она его молча, а когда я стал спрашивать откуда, посмотрела так, что я отстал. Второй выменял у завхоза за дневной сахар, и тот объяснил, что берёт по-божески.

Десятого в палату принесли газету за седьмое. Читали вслух, по очереди, начиная со сводки, и до указа добрались только на второй странице. В Красной Армии вводились погоны. Дудкин переспросил дважды и оба раза не поверил, а сапёр впервые за неделю повернулся от стены.