Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 57

Он выкликнул фамилию дважды, по привычке, хотя в хате никого, кроме меня, не было.

— Соколов. Соколов!

— Да тут я.

— Держи. И отпиши ей, а то она с ноября пишет, а ты один раз ответил.

Ехал я на попутной полуторке до станции, в кузове, на ящиках, вдвоём с раненым артиллеристом, который спал всю дорогу сидя.

Дорога шла берегом, наезженная, в колеях, и полуторку кидало так, что спина отзывалась на каждой яме. Слева тянулась степь, белая до самого горизонта, и по ней шли и шли на запад санные обозы, а навстречу им — пустые.

На юге стояла артиллерия. Она работала третьи сутки, ровно, без перерывов, и водитель, высунувшись из кабины на повороте, крикнул мне через борт, что вчера в ту сторону всю ночь шли танки — свои, много, и без огней.

На станции меня записали на эвакопункте и определили в санитарную летучку, уходившую на восток.

Теплушка с печкой посередине, нары в два яруса, тридцать с лишним человек и запах, который я узнал сразу, потому что уже лежал однажды среди всего этого. Место мне дали на верхних, у самого фонаря. Таких вагонов в составе было восемь, и куда нас довезут — до Волги или дальше за неё — толком не знал никто, включая сопровождающего фельдшера.

Тронулись мы в четвёртом часу, уже в сумерках.

Я лежал на спине, слушал, как под полом стучит, и вертел в пальцах расплющенную пулю. Она была холодная. За стенкой кто-то в третий раз спрашивал, будут ли кормить на узловой, и ему в третий раз отвечали, что будут.

Глава 26

Ехали мы сорок часов, и половину этого времени простояли.

Летучке полагался литер, и по бумаге нас должны были пропускать вперёд. Нас загоняли на запасные пути и держали, пропуская всё, что шло на запад. Печку топил боец с рукой на косынке, топил скупо и по своей системе, и всякий раз, как просили подкинуть, отвечал, что до узловой угля не хватит.

Тревогу дали в полдень, когда я стоял в очереди за кипятком.

По подвешенному рельсу забили не сразу, а когда враг уже прошёл над нами первый раз. Народ полез под вагоны и за насыпь, а я остался стоять с пустым котелком и глядел вверх.

Шёл он тысячах на шести, одиночный, и тянул за собой две ровные ниточки. Разведчик. С земли он был меньше ногтя, но всё равно было видно, что двухмоторный.

Пару подняли минут через семь.

Яки шли с набором, и набирали они, на мой взгляд, дурно: полого и в лоб, вываливаясь на солнце, так что тот их видел с самого начала. Я стоял в очереди и разговаривал с ними вполголоса, как разговаривают дома с телевизором.

— Правее забирай. Правее. Куда ты в лоб-то лезешь.

Ведущий полез в лоб. К шести тысячам у него ничего не осталось, он повис на винте, задрав нос, а разведчик спокойно отвалил вправо и ушёл.

— Прогнали? — Артиллерист вылез из-под вагона, отряхивая колено.

— Прогнали.

Разведчик снял узел и понёс снимок домой, и через сутки сюда придут по этому снимку. Говорить я этого не стал. Кипяток артиллерист принёс мне сам, нёс котелок над головой, половину расплескал на чужие спины, и ему это высказали. А из третьего вагона в тот день вынесли двоих и положили на снег у пакгауза, накрыв с головой.

Волгу мы прошли ночью, и я её не увидел. Проснулся уже за ней, и в раскрытую дверь тянулась степь, ровная и белая, со скирдами, которые никто не свёз с осени. Выгрузили нас двадцать первого, утром, на маленькой станции.

От станции до госпиталя меня везли на санях, вдвоём с обмороженным сапёром. Городок начинался сразу за путями: одноэтажный, деревянный, с водокачкой над крышами. Раньше он назывался Николаевск, потом переименовали, ещё в Гражданскую, и об этом мне сообщили дважды за полчаса — сперва санитар, потом санитарка в приёмном.

Госпиталь стоял в школе. Второй с августа, и опять школа: других подходящих домов в стране, видно, не нашлось.

Приняли по документам, отправили в санпропускник и раздели догола. Обмундирование ушло в прожарку, оттуда на склад, под бирку с фамилией. Взамен выдали застиранное до цвета золы бельё, халат без двух пуговиц и тапки из брезента на верёвочной подошве.

За пулю пришлось воевать.

Кладовщица требовала сдать всё металлическое и мелкое, и это было по правилам, а я стоял перед ней в халате и объяснял, что это память о товарище. Она подержала пулю на ладони, повернула раскатанным боком к свету и вернула. Гребёнку из плекса вернула тоже, а обломка фонаря, который лежал у меня в вещмешке с начала декабря, даже не заметила.

Палата помещалась в бывшем классе на втором этаже: двенадцать коек в два ряда, тёмный след во всю стену на месте снятой доски и над этим следом пятно посветлее. Потолки метра три с половиной, и тепло от печки жило где-то наверху, а над полом было холодно.

Раненых тут почти не было. Была терапия: воспаление лёгких, обмороженные ноги, у двоих истощение такой степени, что вставали они только к еде. Война здесь была сделана из другого материала, чем та, которую видно с трёх тысяч.

Слева лежал ездовой Дудкин, Тимофей Игнатьевич, из-под Пензы, тысяча восемьсот девяносто восьмого года рождения, и год свой он выговаривал полностью, до последней цифры, каждому новому человеку. Обморожены обе стопы, ходил он в валенках на босу ногу и шаркал. Разговор у него был один: мерин Чалый, который после обстрела стал бояться низкого неба.

Справа лежал связист Синицын, Костя, девятнадцати лет, из Вятки. Этот вечно не договаривал.

— Мы тогда линию тянули, а там балка, и в балке, ну…

— Что в балке?

— Да ничего. Тянули и тянули.

У окна лежал капитан Мещеряков, артиллерист, и говорил он короткими законченными приговорами, после которых обсуждать было нечего. Молока не пей, здешнее водой разбавляют. В шахматы с завхозом не садись.

Первое письмо я написал на другой день, лёжа, карандашом: Кондрату в полк, что доехал и номер госпиталя дважды, цифрами и прописью. Второе, тут же, Гурееву, три строки, и главной была одна, про запрос. Третье в Рязань, той, что ждала сына. Бумагу надо было выпрашивать в канцелярии, а ходить мне ещё не разрешали, и сходил за ней Дудкин, шаркая по коридору туда и обратно минут двадцать.

Обход был в девять. Ольга Марковна, лет пятидесяти, в валенках под халатом, никого не звала больным — только по званию, и меня со второго дня звала «младший лейтенант». Она выстукивала пальцем по пальцу и трубку переставляла по спине мелко, сантиметров на пять.

— Дышите. Ещё. Не дышите.

На третий день меня свели на рентген, в бывший кабинет физики, где на дверце чулана осталась надпись «Не входить, идёт опыт». Снимок Ольга Марковна подняла к окну: справа, нижняя доля. Я видел серое на сером и кивнул.

Лечили банками, горчичниками, сульфидином и камфарой, и к концу недели спина у меня была в круглых лиловых пятнах, наложенных одно на другое; Дудкин, увидев это в помывочной, сообщил, что таким клеймом у них мясо метили. Ещё велели надувать резиновую камеру от футбольного мяча, общую на четверых: к концу второй недели она шла за девять выдохов вместо пятнадцати.

К окулисту меня свели на пятый день. Правым глазом я прочитал до девятой строки, левым — до четвёртой, а на пятой начал угадывать по очертанию и ожидаемо ошибся.

— Рубец давний?

— С августа.

— Веко подтянуло, слёзная точка отошла от глаза. Будете капать. — Он написал на бумажке два слова и подчеркнул. — И вечером не читать. Ни писем, ни книг. Читать утром.

— А комиссия что скажет?

— А комиссия сидит не здесь.

К шестому дню я стал ходячим, и это значило коридор, лестница, двор и полтора часа свободы после обеда. Во дворе стоял турник, вкопанный ещё до войны, а за воротами начинался городок: бабы с бидонами, мальчишки, катавшиеся с горки на бочарных клёпках, молчаливая очередь у керосиновой лавки.

Письмо Шуры я вскрыл на седьмой день, а пролежало оно в тумбочке всю дорогу и ещё неделю. Пока держалась высокая температура, мне было не до этого. А потом я просто медлил, неловко было от того, сколько прошло.