Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 28

— Три слоя, — доложил мне Ерёма гордо, будто сам и клал. — Пахомыч говорит, меньше нельзя. Она ж мокнуть будет.

— Чего? — Пахомыч повернулся здоровым ухом.

— Три слоя, говорю!

— А ты не ори. Я не глухой.

Ерёма подмигнул мне и полез в карман. Достал ту самую пулю — сплющенную, с раскатанным боком, — что Пахомыч выковырял из лонжерона в ночь после того вылета. Он таскал её с собой третий день и показывал всем, кто ещё не видел, а кто видел — тем тоже.

— Гляди, как расплющило. Об дерево-то. Кабы металл был — прошила бы навылет и дальше пошла, а тут вязнет. Пахомыч говорит, дельта-древесина её и съела.

— Много он тебе наговорит.

— Чего? — отозвался Пахомыч из-под крыла.

Облака к полудню поползли вверх и разошлись. Небо открылось промытое, холодное, с той резкой синевой, какая бывает после дождя, и солнце встало низкое, злое, точно в глаза.

Полк построили после обеда.

Строились у крайних капониров, на утоптанном. Батя вышел с Гуреевым, и по тому, как Гуреев нёс папку — обеими руками, придерживая, — все догадались раньше, чем он раскрыл рот.

Он развернул бумагу и стал читать, ровно, без нажима, тем голосом, каким читал сводки. Приказом по армии, за успешные боевые вылеты и проявленное мужество…

Голубеву — второй орден Красного Знамени. Он вышел из строя, взял коробочку, козырнул и вернулся, и лицо у него было такое же, как за завтраком. Кузьмину — орден Красной Звезды. Кузьмин шёл к Бате тяжело, ставя ноги широко, и по дороге вытирал ладонь о штанину, а вернувшись в строй, всё держал коробочку в кулаке и не открывал. Клаве и ещё двоим из аэродромной команды объявили медали «За боевые заслуги». Клава от строя отходить не хотела и пошла только после того, как её пихнули в спину.

Гуреев сложил бумагу и достал из папки другую, поменьше.

— И ещё, товарищи. Готовится большое дело. Работать будем не одни — вместе с соседями, двумя полками, по одному району. Числа вам никто пока не назовёт, а готовность держать с завтрашнего дня. — Он поднял глаза от листа. — Кто чего не долатал, не дошил, не написал домой — время есть сегодня. Завтра может не быть.

По строю прошло то короткое движение, какое проходит всегда, когда говорят вслух то, о чём уже вторые сутки шепчутся у кухни.

Я стоял третьим с краю и глядел поверх голов, на дальний тополь, у которого ветром отломило верхушку ещё в августе. Отломило и не сбросило: она висела на драной коре и качалась при каждом ветре. Я на неё смотрел долго.

Строй ломали, а Батя стоял и ждал, пока разойдутся. Потом кивнул мне.

— Соколов. Подойди.

Я подошёл.

— Лист твой вернули, — сказал он. — Из дивизии. Мы вас с Голубевым в августе вместе послали, за «раму». Он прошёл, а по тебе запросили уточнить. Год рождения, звание, с какого числа в части — три строки всего. — Он пожевал ус. — А тебя аккурат в те дни увезли. Писарь наш отписал в дивизию: выбыл по ранению. И всё. Лист лёг в папку и лежал.

— Понял, товарищ капитан.

— Не понял. — Батя достал портсигар, повертел, не открывая. — Я его после переписал и послал заново. Только там уже не то стоит, что стояло. Я тебе после медсанбата глянул в лицо и подумал, что «Звезды» мало. Оттого и ходит дольше. Что выше пишешь, то дольше ходит.

Он сунул портсигар обратно, так и не закурив.

— Так что обижайся на меня. Больше не на кого.

— Я не обижаюсь.

— Все не обижаются, — согласился он. — Свободен.

Сколько таких коробочек раздали за ту войну, я когда-то читал — цифра была огромная, миллионами. Цифру помню. Кому и за что — не помню ни одного.

Голубь догнал меня у капониров. Коробочку он уже сунул в карман галифе, вместе с кисетом, и она там лежала как портсигар.

— Кузьмин теперь до вечера ходить будет боком, — заметил он, сворачивая самокрутку. — Чтоб видно было.

— Пусть ходит.

— Пусть. — Он прикурил, пряча огонёк. — Первый — он такой. Второй уже так, железка.

Он затянулся и посмотрел на меня искоса, снизу вверх, потому что был ниже.

— Не считай. Считать начнёшь — глядеть перестанешь. У нас в сороковом полку летал один, вдвое хуже тебя, а иконостас имел на всю грудь: писарь знакомый и рука лёгкая на бумагу. Убили его на второй неделе.

Я хотел ответить, что и не считаю, но он уже отвернулся и пошёл, и правильно сделал.

Вечером за ужином я съел свою порцию, потом Ерёмину, которую он не осилил, и на всё это ушло минут восемь. Спиридоныч выдал добавки без разговора, только черпаком по краю котла постучал.

— Оголодал, — сказал он. — Ешь. Отощал в госпитале своём, глядеть не на что.

А после ужина Батя сломал схему.

Он собрал ведущих в большой хате, разложил на столе свой лист и повёл по нему мелом.

— Третье звено, — начал он без предисловий. — Захарыч. Сколько раз тебя за месяц в свалке одного оставляли?

Захарыч подумал.

— Два. Нет, три.

— Три. — Батя провёл черту. — Всё. Звеном больше не хожу. Наверх ставлю две пары. Захарыч — с Гавриловым, из пополнения. Воронов…

Он помолчал ровно столько, чтобы в хате перестали шевелиться.

— Воронов идёт ведущим. Ведомым ему — Тищенко.

Тищенко у стены поднял голову и опустил обратно. Он был из-под Полтавы, второй месяц в полку, и за эти два месяца я слышал от него слов пятнадцать, из них двенадцать — «есть».

Воронов встал. Щёки у него пошли пятнами, но говорил он спокойно и звонко, на всю хату.

— Разрешите, товарищ капитан. Я за звено стоял и стою. Три ствола — сила.

— Стоял. — Батя положил мел. — Вот и получай своё звено, разрезанное надвое. Ты у нас за строй ратуешь, а сам его два раза бросал. Теперь у тебя за спиной живой человек будет висеть. Может, оно тебя и научит.

— Я не подведу.

— Проверим. — Батя отряхнул пальцы от мела. — Завтра, коли погода даст, воздушный бой. Учебный. Пара на пару. Голубев с Соколовым против тебя с Тищенко.

По хате прошло движение. Кузьмин крякнул.

— Горючее спишу на облёт после ремонта, — продолжал Батя, не оборачиваясь. — Условия слушать. Высота — не ниже восьмисот. Лобовых не крутить, расходиться вправо. Огня нет, стреляем словом: кто в хвост сел и три секунды продержался, тот и снял. Судить буду я с земли, Захарыч со стороны. Уяснили?

— Уяснили, — за всех отозвался Голубь.

— И ещё. — Батя дошёл до двери и повернулся. — Про большое дело вам Гуреев нынче объявил. Он объявил, а я добавлю: с соседями мы в одном небе не ходили ни разу. Позывные у них чужие, повадка чужая, и разбираться в этом будем на месте, под огнём. Так что бой этот вам не забава.

Ночью я долго не спал — редкий случай. Тело в этой жизни засыпало быстрее, чем я успевал додумать мысль, а тут лежал и слушал, как за стенкой кто-то кашляет и как по крыше опять принимается сеять.

Погода назавтра дала.

Взлетали в десять. Земля была мокрая, машину на разбеге таскало, из-под колёс летела грязь. Я оторвался, убрал шасси, пристроился к Голубю справа и чуть сзади.

— Сокол, слышишь?

— Слышу.

— Он полезет, — сказал Голубь в эфир, спокойно, будто про погоду. — Дай ему лезть. Держись за меня и не гонись. Понял?

— Понял.

Разошлись на четыре километра, развернулись, пошли навстречу. Их я взял глазом далеко — две точки над серой стернёй, чуть выше нас. Правый видел как прежде, левый косил и подмазывал картинку, но пару из двух точек он мне ещё складывал.

Голубь потянул вверх. Не резко — потащил, набирая, забирая своё. Воронов пошёл за ним. Он и должен был пойти, и он пошёл, и по тому, как он рванул, было видно, что тащить его никуда не надо.

Тищенко отстал.

Не сильно, метров на двести, но отстал — молодая машина, молодая рука, и ведущий, который не подождал. Я вывалился ему в хвост из-под собственного крыла, сунулся ближе и повёл кольцо по его фюзеляжу.

— Тищенко снят, — доложил я. — Раз, два, три.

В эфире помолчали.

— Есть, — отозвался Тищенко.

— Отставить «есть», — рявкнул Захарыч со стороны. — Ты голову крути, а не отчитывайся!