Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 27

Захарыч встал. Мучился. Своих не сдают, а врать Бате в глаза тоже не выходит. Он помолчал, поглядел в сторону, потом в пол.

— Ушёл он, товарищ капитан. Вниз. Я ему кричал — вернись, держи. Не послушал. За подранком пошёл.

Воронов стоял белый, и скулы у него ходили.

Я думал, Батя его сейчас разнесёт вдребезги, и вся хата так думала. А Батя не разнёс. Он поглядел на него тем долгим взглядом, помолчал и сказал негромко, оттого страшнее:

— Сбитого добыл. Одного. И чуть не отдал за него двоих своих — Ерёму и машину. Знаешь, как это зовётся? Не геройство. Это когда за свою славу платят чужой жизнью.

Воронов молчал.

— Одиннадцатого запишу, коли с земли подтвердят. Подтвердят — твой, у нас за это не крадут. — Батя положил мел. — А теперь запомни. Ещё раз ярус бросишь — сниму с полётов. И слава твоя тебя не выручит, потому что слава у меня в графе не стоит, у меня в графе стоят живые. Понял, нет?

— Понял, товарищ капитан, — процедил Воронов.

— Не слышу.

— Понял!

— Ну то-то. — Батя отвернулся к листу. — Свободны.

Расходились тяжело. Воронов вышел первым, ни на кого не глядя, прямой, как палку проглотил, а у порога зыркнул на меня — коротко и черно, и по этому взгляду было понятно, что разбора он мне не спустит ни завтра, ни через год.

Кондрат нашёл меня у капонира.

— Уж весь полк судачит, — он закурил, пряча огонёк в горсти. — Ты, значит, Воронова к стенке припёр.

— Не я. Он сам себя.

— Оно, может, и так. Только врага ты себе нажил крепкого, командир. Гонористый — это бы ладно. Он ещё и злопамятный, а это худшая порода. — Кондрат сплюнул. — Ты с ним поосторожней теперь.

— Ерёма живой.

— Ерёма живой, — согласился он. — А тягу ту я себе оставлю. Повешу в мастерской на гвоздь. Пущай молодые глядят.

Мы постояли. Он курил, а я так стоял и глядел в чёрное поле, где остывали моторы. Рубец к ночи начинало тянуть — на холоде он стягивался, и я приучился держать на нём ладонь, чтоб отогреть.

Машину Ерёмы разбирали в ту же ночь, потому что рук не хватало и потому что Пахомыч не мог ждать до утра.

Работали при трёх коптилках и одной переноске от аккумулятора, и переноска эта была главной ценностью, её передавали из рук в руки, и всякий, кто её брал, обещал отдать через минуту и не отдавал. Резали обшивку, выбирали щепу, ощупывали лонжерон вершок за вершком. Пахомыч лазил под фюзеляжем и рассказывал сам себе — не нам, себе — про кобылу Марту, которую до войны свёл со двора председатель, и как он, Пахомыч, эту кобылу потом видел за сорок вёрст, и как она его узнала, а председатель сделал вид, что не узнал. Чем кончилось, он не досказал, потому что нашёл вторую пробоину в лонжероне и обрадовался ей так, будто гриб нашёл.

Ерёма помогал и путался под ногами. Ему велели держать переноску, и он держал, и через каждые пять минут светил не туда.

— Пахомыч, а летать-то она будет?

— Будет.

— А когда?

— А когда склею.

Пуля нашлась к полуночи. Она сидела в лонжероне, расплющенная в лепёшку, серая, некрасивая, и Пахомыч выковырял её стамеской и без слов сунул Ерёме в ладонь.

Ерёма её так и не выпустил из кулака до самого утра.

— Сокол. — Он подсел ко мне на ящик, когда работу свернули и все расползлись курить. — А я тебе спасибо не сказал.

— Не надо.

— Надо. — Он поглядел снизу, серьёзно, без обычной своей звонкости. — Второй раз уж. Первый — тогда, при налёте, когда меня кровью залило. И теперь.

— Спи иди.

— Слышь, а если я эту пулю Вале пошлю? В письме. Она ж лёгкая, дойдёт.

— Не посылай.

— Почему?

Объяснять пришлось долго, и вышло плохо, потому что объяснять тут было нечего: девчонка в Куйбышеве, у которой смена по двенадцать часов и воскресенье тоже, получит в конверте кусок свинца, вынутый из машины её парня. Ерёма слушал, хмурился и в конце согласился, что, пожалуй, не надо, и что лучше он ей отпишет, будто пулю выдали за меткую стрельбу.

Я не стал спорить и с этим.

В хату мы вернулись за полночь. Пахнуло тёплым, кислым, портяночным, и это тепло после ночного поля показалось мне лучшим, что со мной случилось за день. Кто-то храпел, кто-то ворочался. Лукин сидел у печурки на корточках и не играл — гармонь стояла рядом на полу, а он вязал узел на разошедшемся ремне и всё пробовал на разрыв.

Я стянул сапоги и лёг. Руки после ночной работы гудели, ладони саднило от щепы, и тело требовало сна так, как оно умеет требовать в двадцать лет — сразу и без разговоров.

Думал я не о Воронове. Думал о том, что Ерёму я выдёргиваю второй раз, а сколько их ещё будет, я не знаю, и всякий ли раз поспею — тоже. Война длинная. Насколько длинная — я знал точно, до месяца. А кто из этой хаты до конца дойдёт, не знал вовсе, и с этим приходилось как-то ложиться спать.

Ещё я вспомнил, что не помню, как звали командующего армией, что стояла тогда южнее нас. Была фамилия, я её списывал на контрольной с чужой тетради, и в тетради она была написана с ошибкой, и вот ошибку я помнил, а фамилию — нет.

За окном Пахомыч всё копался у машины и что-то ронял, и всякий раз, уронив, коротко ругался и затихал.

Завтра с рассветом, если дадут погоду.

Глава 13

Утро вышло нелётное. Облака сели низко, по самые тополя, и с них сеяло мелким — не дождь, а водяная взвесь, от которой всё мокло исподволь, не сразу заметно.

Стриг нас старшина.

Машинка у него была одна на весь полк, довоенная, с выкрошенным зубом, и брала она не столько волос, сколько кожу. Очередь сидела на брёвнах у сарая, курила, ждала. Старшина работал молча, поворачивая головы за ухо, как поворачивают кочаны на грядке.

— Терпи, — бросал он тем, кто шипел. — Вшу заведёшь — не так запоёшь.

Я сел под машинку четвёртым. Она прошлась по затылку, дёрнула, глаза заслезились сами — правый по-честному, левый по своей давней причине. У виска старшина притормозил и обвёл рубец широким кругом, не подходя близко.

— Заросло уже, — сказал я ему. — Можешь не жалеть.

— Заросло у него. — Он продул зубья, постучал машинкой о ладонь. — Кожа там тонкая, что твоя папиросная бумага. Дёрну — сам взвоешь, а мне отвечай.

Стриженые выходили одинаковые, шишковатые, ушастые, и полк на вид молодел лет на пять. Ерёма после стрижки стал вылитый школьник, у которого отобрали портфель, и все ему это по очереди сообщали.

На брёвнах между тем шёл спор про футбол.

Начал Кузьмин — он до войны болел за тбилисское «Динамо» и держался этого крепко. Кто-то из механиков возразил, и пошло. Помянули полуфинал тридцать девятого, ту самую переигровку, из-за которой у нас перед сараем едва не дошло до драки; спорили о судье, о голе, которого не было или был, о том, кто кому что подсуживал. Кузьмин доказывал на пальцах, чертил веткой по земле расстановку и злился, когда сбивали.

Я в этом споре был пустое место. Про тот полуфинал я не знал ничего — ни тогда, в школе, где мне это было ни к чему, ни теперь. Сидел, слушал и молчал, и всем казалось, что молчу я многозначительно.

— Сокол, а ты за кого? — не выдержал наконец Кузьмин.

— Я за нашу сборную.

— Дипломат, — фыркнул он и махнул рукой.

Кондрат, сидевший тут же и в спор не лезший, дождался паузы и рассказал про своего свояка, который стоял в воротах за какую-то заводскую команду и однажды взял мяч так, что вывихнул плечо, и с тех пор это плечо у него выскакивало от всего подряд — от колодезного ворота, от тугой двери, а один раз выскочило, когда он тянулся за солью. Свояка потом на фронт не взяли из-за этого самого плеча, и он до сих пор считает, что виноват тот мяч. Механики поржали, а Кузьмин обиделся, потому что рассказ вышел не в масть его доводам.

Ерёму я нашёл, где и полагалось — у его разобранной машины. Пахомыч, механик, глухой на левое ухо и оттого всегда сердитый, орудовал под плоскостью, а Ерёма подавал ему то, что просили.

Плоскость они уже поставили новую, обшили, и теперь Пахомыч натягивал перкаль. От машины тянуло эмалитом — духом резким, сладковатым, от которого к вечеру ломило в переносице. Он промазывал кистью, разглаживал ладонью, снова промазывал. Полотно под лаком садилось и звенело, как барабан.