Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 102

На втором заходе с обочины ударили сразу три точки: две малокалиберные и одна крупная из‑за сарая у переезда. Трассы пошли навстречу медленно, как всегда кажется, и я вспомнил, что второй заход по одному и тому же месту нам запрещали ещё в сорок втором.

‐ Кама, хватит. Уходим.

Голубь произнёс это,не повышая голоса, и мы разошлись.

Я вышел вправо с набором, и в этот момент по машине ударило. Не сильно, но все же качнуло. Приборы держались. Мотор продолжал работать.

‐ Пятый, за тобой чисто.

Это была последняя фраза, которую я в тот вылет услышал. Дальше в шлемофоне не стало ничего: ни треска, ни фона, ни чужих голосов на соседней волне. Я щёлкнул тумблером туда и обратно, потом ещё раз, подёргал шнур у колодки. Тишина.

Потом потянул рукоятку, чтобы приоткрыть фонарь, не вышло. Я дёрнул второй раз, упёршись ладонью, и понял, что рельс погнуло.

Сидеть в закрытом ящике, из которого не выйдешь и в который никто не докричится, оказалось хуже, чем я думал.

Артём подошёл близко слева и глянул. Я показал ему на шлемофон и провёл ладонью поперёк горла. Через минуту он качнулся с креном. Атакованы сзади. Я дернул головой и увидел их сам: пара вышла из облачности сверху сзади, серые, с квадратными законцовками, и это были не «худые».

Уходить вверх мне было нельзя. Кромка висела в двухстах метрах над головой, а лезть в облачность без радио и с заклиненным фонарём я не собирался. Оставалось крутиться внизу, и это было даже к лучшему: «фоккер» тяжёл, на малой высоте в горизонтали с нами ему тесно.

Ведущий прошёл мимо, не достав, и рванул обратно вверх. Ведомый был более борзым. Он бросился за мной в разворот, и я дал ему затянуть себя ещё немного, а потом бросил машину в другую сторону так, что заскрипело, и в кабине потемнело по краям. Он проскочил вперёд и вверх, подставив брюхо.

Дистанцию я взял по кольцу: размах у «фоккера» десять с половиной, значит на полутора сотнях он должен упереться во второе деление. Дал одной длинной, с него сорвало кусок капота, и он потерял управление. Ведущий его дважды прошёл сверху, не заходя, и ушёл на запад.

Я выдвинулся вперёд и вправо. Артём понял и пристроился, домой мы шли двадцать пять минут. Садиться пришлось с закрытым фонарём и без разрешения с земли. На круге я покачал с крыла на крыло, показывая, что иду с ходу, не знал при этом, смотрит ли кто‑нибудь. Красной с земли не дали, полосу освободили. Я потом допытывался, кто первым сообразил, и никто не признался. Полосу я видел через боковину, а не поверх борта. Сел жёстко, но по центру.

Открывали меня снаружи. Кондрат с мотористом били по раме, потом подсунули монтировку, и фонарь съехал с третьего раза, со скрежетом.

‐ Ты чего сидишь‑то? Вылезай.

‐ Да сейчас я.

Осколок нашли за бронеспинкой. Он вошёл сзади снизу, разворотил приёмник, оборвал жгут к передатчику и на выходе погнул рельс фонаря. Кондрат вытряхнул из ящика горсть стекла и железа, подержал на ладони и сообщил, что это раньше было радиолампой.

Заболотный приехал через час, посмотрел, поковырял отвёрткой и увёз ящик с собой, пообещав поставить снятый с той машины, которую всё равно не поднимут раньше весны.

Дорога после нас горела в трёх местах, и вечером по ней работали уже штурмовики. Двадцать седьмую Кондрат вывел в тот же день.

Тридцать первого взяли Житомир. Сводку слушали у Ковригина всей толпой, и Кузьмин по обыкновению пытался сосчитать залпы, но их было плохо слышно.

Новый год мы встретили в хате. Ковригин сам об этом позаботился: обошёл село, нашёл вдову с двумя детьми, у которой печь была цела и просторно, договорился и на другой день привёз ей от БАО дров и керосину. Стол составили из двух, лавки принесли от соседей. Ёлку никто не рубил. Аркаша притащил сосновую ветку и воткнул её в гильзу от сорокапятки; на ветку повесили полоски от фольги и вырезанную из жести звезду, которую Пахомыч сделал за час.

Сто грамм разлили в двенадцать. Спиридоныч расстарался снова: были котлеты и отменная тушёная капуста с салом.

Дети хозяйки, мальчик лет шести и девочка постарше, сидели на печи и внимательно смотрели вниз. Артём часа полтора вырезал им обоим по самолётику из плекса, а потом ещё показывал, как надо держать.

Хозяйка весь вечер стояла в дверях и не садилась, сколько её ни звали. Муж её был на войне с сорок первого, а вестей нет с сорок второго. Ковригин записал себе фамилию на манжету, чтобы утром переписать в тетрадь.

Аркаша в ту ночь играл, но недолго и негромко, потому что дети спали. Лукин свою гармонь даже не принёс.

Тетрадку Аркаша завёл ещё летом на Курской дуге и с тех пор она заметно потолстела. Сшита она была из накладных чистой стороной внутрь. Он переписывал туда стихи из дивизионки, с чужих листков, на слух.

Второго января он сидел с ней у печки, и вокруг собралось человек шесть.

‐ Тут строчка не сходится, – Аркаша тыкал карандашом. – Мне так надиктовали, а по счёту слогов на один больше.

‐ Значит, тебе неправильно надиктовали.

‐ Надо будет узнать.

Кузьмин из угла заметил, что у него дома жена часто вырезала из газет и складывала в жестянку из‑под монпансье. Потом попросил переписать ему одно и уточнил, что не для себя, а к письму приложить. Артём тоже попросил тетрадку, но никто так и не узнал, что и зачем он выбрал.

Шестого пришёл приказ по армии. Наградные, написанные Батей ещё за осеннюю работу, за Днепр и за ноябрь, дошли до армии и вернулись обратно списком. Раздавали у полуторки без строя, потому что строить полк в такую грязь было бы издевательством, да и через сорок минут двое уходили на задание.

Батя читал фамилию, человек подходил, брал коробочку и отходил. Ковригин стоял рядом с ведомостью и требовал расписываться.

‐ Ситников. Красная Звезда.

‐ Соколов. Красное Знамя.

Вот оно, не срезали на этот раз. Подавив вздох облегчения, я похлопал Артема по плечу. Он свою коробочку открыл сразу и потом весь день носил её в кармане, не привинчивая. Гимнастёрка была под комбинезоном, а его он снимать не собирался.

Кондрату дали медаль «За боевые заслуги», Клаве «За отвагу», Гаврилову Красную Звезду. Кузьмину пришло то же, что и мне, и он посмотрел на коробочку, потом расписался и ободряюще улыбнулся мне. Орденские книжки обещали к концу месяца.

Захарыч уехал десятого. Бумага на него пришла ещё в конце декабря, но с оказией и с погодой всё сложилось только к десятому. Уходил он в соседний полк дивизии, заместителем командира по лётной части.

Прощание вышло короткое, потому что за ним прислали У‑2 и лётчик торопился засветло вернуться. Захарыч успел с утра побриться, а бритву потом оставил Кондрату, сказав, что там ему выдадут новую.

Он обошёл всех, каждому пожал руку, с Батей постоял отдельно. Аркаше он сказал что‑то очень тихо, тот кивнул и отошёл к машине.

Уже у самолёта Захарыч обернулся.

‐ Ну вот теперь уже всё.

Так он объявлял после каждой своей кости в домино, сколько его помнили, и все настолько привыкли, что засмеялись до того, как поняли, что он сказал это правда в последний раз.

У‑2 разбежался по полосе, оторвался, развернулся над полем и ушёл на северо‑запад. Аркаша стоял и смотрел ему вслед дольше остальных. Кузьмин, проходя мимо, тронул его за плечо и ничего не сказал.

Вечером Батя вызвал Аркашу и объявил, что тот идёт ведущим пары. Аркаша ответил «есть», вышел, а через минуту вернулся и спросил, кого ему дадут. Дали сержанта из третьей эскадрильи, фамилию которого я в тот вечер не запомнил.

Третье звено Батя до весны оставил за собой. Фанерку он переписал в тот же вечер, и на ней впервые за долгое время не убавилось ни одной фамилии, а просто одна переехала в другой полк.

К середине января наступление встало. Немец подтянул с запада всё, что мог, и ударил под Винницей. Для нас это значило вот что: до сих пор мы гонялись за уходящим и с каждой неделей летали всё дальше, а теперь задачи пошли на юг, и там нас ждали.