Небесный этюд. Дилогия (СИ) - Лунич Слава - Страница 101

‐ Тогда впишите. Она одна на полк, второй такой не будет.

Наковальню вписали. Отдельным вопросом стал Патрон. Пёс к самолётам за полтора года притерпелся, но лететь ему было не на чем, а бросать его не собирались. Спиридоныч объявил, что повезёт его с термосами, и на этом разговор кончился.

Собирались трое суток. Землянки, которые копали в ноябре, оставляли чужим людям; Кондрат перед уходом снял с моей стоянки два кола и мотки проволоки, потому что на новом месте, по его словам, ничего не будет.

Перелёт разбили на два этапа с промежуточной посадкой. Первый прошёл ровно, и на промежуточном поле мы просидели полдня, дожидаясь погоды, а заправлялись из бочек, потому что заправщика у хозяев не было, он стоял на другом конце поля и не заводился.

Второй этап дался тяжелее. Верхний край облачности норовил спуститься всю дорогу. К середине маршрута мы шли на трёхстах, и Лапшин потерял группу в снежном заряде – вошёл в него вместе со всеми, а вышел один. Он сел на чужое поле у железной дороги и просидел двое суток, пока погода не позволила подняться. Прилетел сердитый и с полными карманами чужого табака.

Новое поле лежало юго‑западнее Киева за большим селом. Это было обыкновенное колхозное поле, ровное и широкое, с остатками сгоревшего коровника на краю. Землянки нам достались готовые немецкие, но без печек, их увезли. Первые две ночи спали одетыми.

Печку добыл Ковригин. Он уехал в БАО с утра, просидел там полдня, вернулся с двумя железными печками, накладной на них и обещанием третьей к субботе. Ее привезли в понедельник.

Труб к печкам не полагалось. Пахомыч резал из немецких бочек, разворачивал на бревне и прошивал заклёпками, которые делал из гвоздей. Первую трубу он поставил себе, вторую нам, а с третьей вышла заминка: печка приехала другая, с патрубком шире, и труба на неё не села. Две ночи он ходил вокруг и объяснял, что печку эту делали не так и не те.

‐ Ты глянь, где шов. Шов у нормальной сзади, а тут сбоку. Значит, лепили из чего было.

Переходник он в итоге склепал. Наземный эшелон шёл неделю. Он прибыл девятнадцатого вечером, и первым с задка второй машины спрыгнул Патрон, ополоумевший от долгой езды. Обежал стоянку по кругу два раза. Клава потом рассказывала, что всю дорогу он спал на мешках, а на остановках стерёг термосы.

Спал я в те недели как убитый: ложился в чём был, накрывался чем придётся и отрубался. Ел за двоих. Спиридоныч второй черпак наливал всем без разговоров.

Пётр писал Маше каждый вечер, как и весь год. Она оставалась в сортировочном, рапорт её лежал где‑то без движения, и говорил он об этом спокойно.

‐ Решает начальство, – он щёлкнул костяшками. – Она мне так и написала. Второй раз уже пишет одно и то же, только другими словами.

Пятнадцатого потеплело. Снег сошёл за три дня, и под ним оказалась не земля, а настоящее тесто. Поле, которое с воздуха выглядело нормально, вблизи превратилось в болото: сапог входил по щиколотку и вынимался с хлопком. Полосу отбили по самому гребню, где грунт был потвёрже, укатали. Она кое‑как выдерживала, а всё остальное стало непроходимым.

С этого дня главной работой в полку стало вытаскивание машин. Настилы клали из чего придётся: из горбыля, плах разобранного сарая, снарядных ящиков, набитых глиной. Каждый капонир получал свою дорожку в две доски, и по ним самолёт не ехал сам, его катили. Восемь человек на машину: двое за плоскости с каждой стороны, двое на хвост, один впереди с доской наготове. На сто метров уходило четверть часа, и после каждой такой стометровки плечи гудели до вечера.

Гаврилов на третий день поскользнулся у хвоста и провалился в глину. Его‑то вытащили, а сапог один остался в земле. Заболотный обошёл поле по краю с палкой, тыкая ею в грунт через каждые пять шагов.

‐ Держит? Не держит. А если по гребню? По гребню держит, пока не проехали трижды.

Он вытер палку о голенище и велел ставить машины ближе к полосе,вплотную, отменив собственное же рассредоточение.

Вылетать в такие дни получалось через раз. Полк вставал в четыре, механики грели моторы, лётчики сидели одетые, а потом приходило либо «отставить по погоде», либо «отставить по состоянию аэродрома», и разница между этими двумя формулировками была только в том, что крыли последними словами.

От безделья все стали дерганные. Кузьмин третий день подряд заводил разговор о том, что на Кубани грязь хоть и была, но нормальная, потому что высыхала за сутки, а эта не сохнет вовсе. Мезенцев с Гавриловым чуть не подрались из‑за места у печки, и разнимал их Голубь.

Пахомыч в один из этих дней объяснил, что земля тут не такая, как у него дома. Там у них суглинок, а он хоть немного да держит. Сосед его, тот самый с колодцем, поставил в тридцать девятом на суглинке сарай без фундамента, и тот стоял добротно. А у другого соседа на такой же вроде земле повело за зиму.

Захарыч в те дни ходил мрачнее прочих. Он водил третье звено с сорок второго года и на земле не находил себе места.

Двадцать второго на поле явился приезжий из тыла дивизии, молодой, чистый, в новом полушубке. Стал объяснять у полуторки, что полк недорабатывает по количеству вылетов. В соседней части при тех же условиях налетали вдвое больше. Слушали его молча. Захарыч дослушал до конца, посмотрел на его сапоги, не тронутые грязью, и предложил ему посчитать, сколько времени полк тратит на то, чтобы протащить одну машину сто метров, а потом умножить это на двадцать. На этом тему и закрыли.

Ковригин к тому времени завёл порядок, который сначала раздражал, а потом прижился. Раз в два дня в одно и то же время он читал сводку вслух у кухни. Голос его доставал до дальних капониров, так что бежать никому не приходилось. К третьей читке на краю поля стали появляться бабы с детьми и старик с палкой из ближайшего села. Ковригин делал вид, что не замечает, а читать начинал, дождавшись, пока они подойдут.

Двадцать четвёртого началось наступление. Мы узнали об этом по гулу, который с утра стоял на западе и не прекращался, и по тому, что задачу нам поставили ещё в темноте. Погода была дрянь, но летали в тот день все.

С двадцать пятого пошло: прикрытие войск, сопровождение штурмовиков, разведка дорог. Наши шли вперёд быстрее, чем успевали тылы, и уже к тридцатому стало ясно, что мы серьезно отстаём от передка.

Двадцать седьмого мы с Артёмом пошли на разведку погоды. Это работа тихая и неприятная. Взлетаешь до рассвета один или парой и смотришь, что там на маршруте: где кромка, где видимость, где сыплет. Возвращаешься и докладываешь, а там уже поднимают или нет весь полк.

Кромка в то утро оказалась рваной. Над нашим полем стояла на трёхстах, километрах в двадцати западнее провалилась до полутора сотен, а дальше, уже за передком, вдруг разошлась, и в дыре была видна земля до горизонта, серая, мокрая, вся в полосах.

По дороге на юго‑запад в направлении от нас шла колонна. Я развернулся и прошёл вдоль неё в стороне, считая. Машины парами, интервал ровный, между ними подводы, в голове что‑то гусеничное. Насчитал до сорока и сбился, потому что колонна уходила дальше, за дымку.

‐ Берёза, я пятый. Дорога на юго‑запад, движение большое, идут на запад. Голова у моста.

‐ Пятый, повтори по кварталу.

Я повторил. Артём в это время висел выше и правее и дважды коротко нажал кнопку, что означало у него: понял, вижу, я на месте.

Дома нас ждали. Батя выслушал, переспросил про голову колонны и поднял шестёрку через двадцать минут. Штурмовиков он вызывать не стал: пока заявка дойдёт, пока их выпустят по такой погоде, колонна будет уже за рекой.

Шли низко, под самой кромкой, и вышли на дорогу с юга. Голубь вёл, я шёл замыкающей парой, и весь подход занял одиннадцать минут, из которых десять мы висели над мокрыми полями с редкими скирдами и одной колокольней, которую я потом использовал как ориентир.

Первый заход получился как в учебнике. Колонна нас не ждала: машины стояли плотно борт к борту. Я взял вторую пару грузовиков от головы, дал длинную с двухсот метров и увидел, как из‑под тента брызнуло. Артём работал следом, чуть правее, по подводам.