Сестры - Джонсон Дейзи - Страница 18

Я чувствую горячие слезы на лице. И встаю. Я не оглядываюсь, хотя знаю, что Сентябрь стоит у двери хижины, глядя мне вслед. Я скольжу на песке и чуть не падаю. Слышу звук дождя, хотя вечер ясный, по небу разбросана звездная накипь, море клубится невдалеке, из-за склона возникает крыша дома, словно сложенные руки. Я чувствую, как Сентябрь тянет меня назад, зовет к себе. Во мне бурлит непролитая кровь, дверь дома возникает обещанием покоя, внезапная тишина, едва захожу.

Я почти засыпаю, ожидая услышать, как придет домой Сентябрь. Я представляю ее одну в ночи лезущей через камыши, словно многотелое создание, в самые волны, зарываясь в песок тысячью голов и крыльев. Ее вес на кровати, ощущение ее руки, гладящей меня по волосам.

Потом, в ванной, сонливость не проходит, у меня месячные. Я ковыряюсь с тампоном, распаковываю неправильно, беру другой. Кровь на туалетной бумаге не похожа на нормальную, бурая и вязкая, а мои ребра напоминают аккордеон, вроде того что был у нас в школьном ансамбле. Спуская воду, я замечаю что-то на левой руке, размером с фунтовую монету[3]. Я тру это, облизываю палец, тру. Не проходит. Кожа сморщилась, побелела. Я подставляю руку под воду, но это не смывается.

2

Мама всегда говорит, мы слишком большие, чтобы играть в прятки, но мне все равно. Сентябрь в этом мастер. Я остаюсь на кухне и считаю, прислушиваясь, как она топочет, удаляясь, перескакивая в разные стороны в своей манере, так что я не могу понять, куда она же она направляется. Больше всего она любит играть в прятки на снегу, оставляя для меня следы, но иногда она наступает в них по второму разу, чтобы запутать меня, или делает ложные следы руками, или заметает их, так что я никогда точно не знаю, куда она ушла. Я считаю до сотни. Кто не спрятался, я не виновата.

Первым делом я проверяю очевидные места. За диваном, в нише за камином, в ванной, под лестницей, где стоят книжные шкафы. Ее нет ни в одном из этих мест; для нее они слишком простые. В кладовке ее тоже нет. Свет там по-прежнему не горит, но я смотрю с открытой дверью и долго прислушиваюсь, всматриваясь в полки.

Я несколько раз поднимаюсь и спускаюсь по главной лестнице, чтобы сбить ее с толку. В наших прятках можно перемещаться сколько хочешь, перепрятываясь из одного места в другое, прячась там, где водила уже смотрела. Она часто прячется в каких-нибудь щелях – удивительно, как она вообще туда помещается, – под кроватями или в шкафах. В спальне я иду на цыпочках, оставив дверь открытой, почти бесшумно. Если поймаешь, когда тебя не ждут, награда выше. Я слышу звук, словно бутылка покатилась по деревянному полу, в коридоре, и я несусь туда, раскинув руки: попалась. Только ее там нет. И ничего нет.

Я выдала себя, так что теперь я двигаюсь быстро, шумно, нарочно топоча по полу. В нашей спальне кто-то прибрался. Не я и не Сентябрь, значит, мама. Одежда, которую мы разбросали по комнате и по кровати перед пляжной тусой, теперь разложена двумя кучками на полу, колготки и белье скомканы поверх каждой кучки, полная экипировка. Словно мы только что скинули с себя все это. Одеяло на нижней кровати кажется округлым, толще обычного. Я нарочно открываю шкаф и гремлю вешалками, как будто смотрю за ними, а затем подхожу к кровати тремя большими шагами, размахивая руками для равновесия.

Мне кажется, я вижу пятки из-под одеяла. Срываю его, готовая сказать «Ага», почти сказала, проглотила. Кровать пуста. Я забираюсь на верхнюю кровать, но там тоже пусто.

Я бросаю одеяло на пол, выхожу назад, в коридор. Меня охватывает страх, и на миг – меньше, чем миг, – я представляю, что у меня тело Сентябрь, расставляю ноги по всей ширине коридора, кладу руки на бедра и прислушиваюсь. Шумный дом. Скрипит и шипит, это бойлер, где-то капает вода, звук вентилятора в ванной. Я открываю дверь в сушильный шкаф, тихо захожу внутрь и закрываю дверь, сажусь на корточки.

Случайно задеваю рукой горячий бойлер и выбрасываю ногу в стену перед собой. Она поддается под моими пятками, продавливается: стена, которая не стена. Я всматриваюсь в щель. Там пустота, узкий зазор между внутренней и внешней стенами дома, в который едва можно протиснуться. Идеальное место, чтобы спрятаться. Умная Сентябрь. Теперь я не буду бояться; я ее найду, и она будет мной довольна.

Я забираюсь туда, ставлю на место выпадающую доску, распрямляюсь и начинаю двигаться вперед, подобрав локти, закрыв рот ладонью, чтобы не кашлять. Я вижу – свет из сушильного шкафа сзади и сквозь щели в стенах – следы на заросшем полу, чистые отметины, я отчетливо различаю каждый палец ноги: я напала на след. Я ставлю ногу в каждый след, и они идеально подходят. Я прислушиваюсь и как будто различаю впереди какое-то движение, удаляющееся от меня вдоль изогнутой стены, я втягиваю воздух, сдерживая смех. Я думаю о том, как же я люблю ее, и закрываю рот рукой, чтобы не смеяться, иду быстрее, смазывая следы своими ногами.

Прямо за тем местом, где я стояла, что-то разбросано, и я нагибаюсь, чтобы подобрать. Это дохлые муравьи, древние, высохшие. Я кладу их себе в карман.

Дробь шагов в мою сторону, перестук – я выпрямляюсь – приближается ко мне из-за угла, все ближе. Я выставляю руки, чтобы схватить ее, закрываю глаза, свищу ей по восходящей, как она свистела бы мне торжественную песню. Я и не думаю бояться, только не теперь, не в такой момент. Тишина. Я открываю глаза. Там никого. Я огибаю угол, чтобы взглянуть на следующий участок застенка, но там пусто. Нет даже – я смотрю вниз – следов в пыли. И вот тогда меня охватывает страх, и я шарахаюсь назад, врезаюсь в перегородку, нагибаюсь, чтобы протиснуться, сплошь локти и колени, сплошь Июль и ни чуточки Сентябрь, с ее хамоватой, скалозубой удалью.

Сентябрь стоит в коридоре, уперев руки в бедра, глядя мне в глаза. Я гляжу на ее ноги, пытаясь различить пыль, но черные носки на ней чистые.

Фигово ты в прятки играешь, говорит она. Посмотрим что-нибудь?

Мы валимся на диван, я чувствую щекой горячее дыхание Сентябрь, с долей металла. Я касаюсь ее пальцев и плеча, глажу по лицу. Она уворачивается, недовольно мычит на телепрограмму. Передачи о природе мы смотрели столько раз, что я могу пересказать их с закрытыми глазами. Я сажусь ровнее.

Как ты это сделала за стенами? Говорю я.

М?

Ты не слушаешь?

Она утыкается мне в плечо.

Как ты так быстро вылезла из-за стены?

Она поднимает голову и смотрит на меня, прищурившись, так что зрачки превратились в узкие щелки. Вылезла из-за стены? Не тупи, Июль.

Ты знаешь, о чем я. Через сушильный шкаф с отставшей доской. Там ты пряталась.

Нет, не там.

Да, там. Я тебя слышала, а потом ты пропала. Мне было страшно.

Она моргает. Ее кожа в свете телевизора похожа на болото. Она облизывает губы. Я пряталась не там, Июль-пчелка. Ты меня нашла; не помнишь? Я была в постели. Не самое удачное место. В этом доме трудно играть в прятки. Может, в другой раз поиграем на дюнах.

Я смотрю ей в лицо, и она смотрит на меня не мигая. Назревает спор, я вижу ее морщинку упрямства, говорящую, что она не отступится, значит, придется мне. Я никогда не была хорошей врушкой, чего нельзя сказать о Сентябрь. Когда мы были маленькими, она брала с меня обещание никому не рассказывать, но я всегда раскалывалась. Это ты взяла монеты? Спрашивала мама. Это ты подожгла туалетную бумагу? Это ты закопала конец бельевой веревки? Я отвечала «Нет», но моя шея начинала гореть, и я заикалась. Один раз учительница отвела меня в сторонку и спросила: «Это Сентябрь заставляет тебя делать, чего ты не хочешь?» И я сказала: «нет нет нет нет», но под этими «нет» было, может быть, о чем я думаю только в случаях вроде этого.

Ты права, я просто забыла. Мне приснился сон, и я все перепутала.

Она улыбается мне и поворачивает мою голову, чтобы заплести мне волосы пучками, торчащими, как рожки.