Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 98

Летчицы слушали и провожали взглядами журавлиный клин. Он все удалялся, становился меньше и скоро птицы казались точками где‑то у горизонта.

– Солнце ушло – журавли улетели и вновь зима все пути замела, грустные песни запели метели и снова тьма мне на сердце легла… Что ж, журавли, вы летите туда, где теплей и светлей, не забудьте меня. Здесь холода и тревоги становятся злей и злей…

И снова припев:

– Оторвите меня от земли, журавли, в солнечном свете вам так легко плывется, вам так легко поется, вам так легко смеются… Птицы курлычат, птицы в дорогу кличат, мне постоянно сняться крылья, чтоб к вам подняться, журавли…

Когда мы раз десять поклонились на бис, когда собрали инструменты и спрыгнули с тягача, когда Вова буквально принял на руки нашу дородную приму, помогая ей встать на землю, зрители начали расходиться. Ко мне подошла Раскова.

– Спасибо за концерт. – сказала она и, глядя на меня очень серьезно, спросила:

– Николай, вы так молоды, но песни поете так, будто прожили длинную жизнь и много страдали.

Я посмотрел ей прямо в глаза и ответил, даже не покривив душой:

– Марина Михайловна, у вас каждая девочка пережила куда больше моего, не смотря на юные годы.

– Ну что, товарищи артисты, пойдемте обедать? – полувопросительно, полукомандно предложила Раскова. – Накормим вас вдоволь, специально меню для гостей повар в офицерской столовой изобретал.

– Дядя Ёся, я еще с прошлого обеда сыт, я больше не смогу затолкнуть в живот ни куска, – тихо сказал настройщику. – И в то же время обижать хозяев нельзя, ждали, готовились.

– Ой‑вэй, нашел чем сломать голову, – усмехнулся дядя Ёся. – Ты имел несчастье забыть, что у нас есть Вова? Он покушает и за себя, и за маму ложечку, и за папу ложечку, и за бабушку ложечку. И за нас с тобой таки пара порций в него влезет. Наш Вова сделал бы счастье любой еврейской маме своим аппетитом, а уж сделать счастливым повара в офицерской столовой ему даже трудиться не придется. Главное, чтобы повар сделал счастливым Вову.

– Товарищ майор! – услышал я приятный женский голос и обернулся.

К нам подбежала девушка лет двадцати, такой невероятной красоты, с такими светлыми голубыми глазами, что я замер, открыв рот. Михалыч тоже. Капуста, в отличии от нас, равнодушно скользнул взглядом по её правильным чертам лица и пошел дальше, продолжая о чем‑то беседовать с Зайцевым.

– Разрешите доложить, – она приложила руку к пилотке. – Военлет Жигуленко прибыла в ваше распоряжение.

Глава 23

В офицерской столовой нас уже ждали. Столы накрыты белыми скатертями, стаканчики с салфетками на каждом, рядом солонка, перечница. Подавальщица тут же принесла тарелки с рассольником. Есть я вроде бы не хотел, но, попробовав ложку, даже замер – рассольник был знатным! Сам не заметил, как съел всю порцию. Но когда передо мной поставили тарелку с фаршированными блинами, я едва устоял, такое искушение было!

– Спасибо, но в меня уже ни кусочка не влезет, – сказал я подвальщице и попросил:

– Вы Вове передайте мою порцию, он у нас любит кушать.

Она улыбнулась и унесла тарелку за соседний стол.

За чаем к нам подсела Раскова. Потом махнула рукой, приглашая присоединиться Евгению Жигуленко и еще одну девушку в синем комбинезоне.

– Инна, ты опять без перчаток работала? – Нахмурилась Раскова. – Думай немного, пальцы беречь надо!

– Марина Михайловна, ну в перчатках чувствительность не та! – возразила девушка. – Спасибо! – поблагодарила она подавальщицу, принимая тарелку рассольника.

– Самолеты готовят по ночам, – между тем рассказывала Раскова Евгении Жигуленко и мне. – К сожалению, почти все – вручную. Девушки работают в любую погоду, хоть дождь, хоть снег, а хоть и камни с неба вались.

– А хоть и бомбы, – прокомментировала Инна.

– Такое всего один раз было, и то не аэродром бобили, а рядом. Наши истребители быстро разобрались с мессерами, – одернула её Раскова.

– А мы тоже часто песни слушаем, – Инна повернулась ко мне. – Разные. Я Рио‑Риту особенно люблю. А вы её знаете?

Я кивнул.

– А еще танцуем под музыку, правда кавалеров у нас нет, – она прыснула в ладошку, но тут же нахмурилась:

– Только грустно всегда. Сегодня танцуем, смеёмся, а завтра подруги то ли вернутся из боя, то ли не вернутся.

– Пусть все возвращаются, – тихо сказала Евгения Жигуленко. – А вы пели просто невероятно! – обратилась она ко мне. – Я раньше не слышала этих песен. А песня про лебедей… – она замолчала, потом, глядя мне прямо в глаза, без малейшего намека на лесть, серьезно, произнесла:

– Вам в пояс кланяться надо за такие песни.

Я смотрел в её бездонные прозрачные глаза и думал, что уж если кому и кланяться, то ей – за её жизнь, за её подвиги и за фильм «В небе ночные ведьмы», который она обязательно снимет после войны.

Провожали нас тепло, с собой буквально всучили ужин на вечер. И еще в подарок дали большую коробку шоколада. Шоколад у летчиков был всегда, даже в самые плохие времена. Я хотел отказаться, но Иосиф Самуилович посмотрел на меня так, что я прикусил язык.

– Ты мне скажи, Коля, какая еда будет лишней, если у нас с тобой имеется на воспитании этот счастливый мальчик, в котором росту два метра, а весу и того больше? – на одном дыхании высказал он мне.

– Да я же не спорю, – отмахнулся от него.

– Хороший концерт был, – устало заметила Зинаида Ованесовна.

– Зиночка, вы бы прилегли, с вашим‑то давлением и такие нагрузки, – дядя Ёся заботливо проводил её в конец автобуса, к кроватям. Помог улечься, потом загнал Вову на второй ярус:

– Вова, сонный час! – четко произнес он.

Тот зевнул и полез наверх. Дядя Ёся растянулся тут же, на откидном диванчике возле стола.

– Девчонки такие все красивые, – мечтательно заметил Лева. – Я б на всех сразу женился бы!

– Даже все вместе они бы не понравились твоей маме, – ровно заметил Капуста, пожав при этом плечами.

Я сидел на переднем откидном сиденье и смотрел на дорогу. Она вилась перед нами, широкая, почти ровная. Иногда навстречу ехали машины, один раз проскакал кавалерист. «Он‑то откуда здесь взялся?», – подумал я.

Михалыч вел ровно, почти не трясло на ухабах. Я сам не заметил, как начал напевать:

– Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету. Тем, кто дружен, не страшны тревоги, нам любые дороги доро‑о‑ги…

– Хорошая песенка, – заметил Михалыч. – Все хочу спросить тебя, Коля, где ты эти песни берешь?

– Из головы достаю, – ответил ему.

– Шел бы ты спать, носом уже клюешь. Устраивайся на сиденьях. Я там у девчонок, когда отлучался после концерта у Бершанской, доски выпросил. Положи между сиденьями и можно вытянуться будет. А то смотреть на вас без слез не могу, скукожитесь на этих сиденьях как цуцики. Ладно, ты малой, да и Вацлав – протезы отстегнул, сразу метр роста долой. А вот Леве‑то каково спать?

– Разберемся, – я прошел дальше в салон, заглянул под сиденья – действительно, небольшие деревянные щитки. Положил на сиденья через проход, вытянул ноги и, укрывшись полушубком, заснул.

Дорога обратно прошла как‑то легче, может, из‑за погоды. Было тепло, на каждой остановке я выходил и старался подставить лицо солнцу. Как молоденький, радовался весне.

Дядя Ёся выспался, настроение у него было отличным, он снова балагурил, даже затеял перепалку с Михалычем. Потом достал скрипку и наиграл что‑то мудреное. Наконец, убрал инструмент в футляр и повернувшись ко мне, как‑то даже с претензией поинтересовался:

– Коля, таки я имею спросить: у тебя имеется песня, которую мы будем продавать Лёне Утесову? Я тут посчитал, нам не хватает для самолета Ашотика совсем немного…

– Всего лишь купить самолет! – расхохотался Лева Зайцев.

– Таки нет, надо всего собрать денег на одну плоскость, шасси и крэсло летчика! – с деланным возмущением ответил Иосиф Самуилович, но сам же рассмеялся первым.