Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 97

Припев куплетисты спели дуэтом:

– Маруся… молчит и слезы льет, от грусти… болит душа её! Кап‑кап‑кап, из ясных глаз Маруси капают слезы на копье. Кап‑кап‑кап, из ясных глаз Маруси капают слезы на копье.

Следующий куплет пел Лева:

– Студеною зимой опять же под сосной с любимою Ванюша встречается, кольчугой вновь звенит и нежно говорит, – и Вацек за Ванюшу:

– Вернулся я к тебе раскрасавица!

Слышался смех, возгласы зрителей, а парни пели:

– Маруся… от счастья слезы льет, как гусли, душа её поет! Кап‑кап‑кап, из ясных глаз Маруси капают, – Лева, – капают, – Вацек почти басом, – капают слезы на копье, – последнюю строчку вместе. – Кап‑кап‑кап, из ясных глаз Маруси капают… – Зайцев, – сладкие… – Капуста, – капают прямо на копье!

Закончив петь, куплетисты поклонились, но аплодисменты не смолкали и они еще два раза «выходили» кланяться.

Я кивнул Зинаиде Ованесовне. Иосиф Самуилович взял скрипку грациозно взмахнул рукой – смычок тронул струны.

– Где это было? Когда это было? В детстве, а может во сне? Аист на крыше гнездо для любимой свил по весне, – запела наша прима и её голос был совершенно не похож на голос Софии Ротару, пожалуй, моей самой любимой советской исполнительницы.

У нашей примы песня получалась другой, но ничуть не хуже.

– Чудился мне он и в странствиях дальних символом верной любви. Люди, прошу, не спугните случайно аиста вы…

В припеве мы с Вацлавом тихонько подпевали Зинаиде:

– Люди, прошу вас, потише, потише! Войны пусть сгинут во мгле! Аист на крыше, аист на крыше – мир на земле!

– Аист на крыше гнездо с аистенком ночью и днем бережет, ну а в том доме под крышей девчонка счастья так ждет. Люди Земли нашей светлой и чистой, – спела Зинаида, а я, углядев среди зрителей Нагибина, похвалил себя за то, что убрал из песни строчку про Нью‑Йорк, Париж и Берлин, – верьте друг другу и мне! Аист на крыше, аист на крыше – мир на земле!

Как‑то забылось про время, оно просто перестало существовать. Следующим был выход Иосифа Самуиловича.

– Хорошая работа, хорошая молва, Три друга – три пилота летали на У‑2. Фанерный хвост и крылья, и очень тихий ход, но больше всех любили друзья свой самолет, – пел дядя Ёся так комично, с такой интонацией, что зрители невольно посмеивались. – Почти пешком по небу летят едва‑едва, и раз – У‑2, и два – У‑2, и три У‑2!..

– Служили три пилота, и первый молвил так: «Быстрей нет самолета, чем истребитель Як! Но пусть он шибче ветра, как сядет – погляжу, а мне четыре метра – и я уже сижу!», – зрители от души смеялись, на собственном опыте зная, что всё так.

– Служили три пилота, второй заговорил: «Грозней всех самолетов бронированный Ил. Но для ремонта тащат сырья ему вагон, а мне фанерный ящик – и весь готов ремонт!», – тут буквально грохнули от смеха мужчины‑механики.

– Вот точно! – выкрикнул кто‑то из них.

– Молоток и гвозди – все инструменты! – расхохотались с другой стороны тягача.

– И третий из пилотов, – продолжил песню Иосиф Самуилович, – добавил пару слов: «Грозней всех самолетов в бомбежке „Петляков“, но дело не простое – бомбежка на ходу, а я на месте, стоя, как хочешь – попаду!».

– Фашисты наших У‑2 как огня боятся! – услышал я высокий девичий голос.

– Приказ: «По самолетам!» – и кончен разговор. И каждый из пилотов готовит свой мотор. И каждый из пилотов готовит свой У‑2. Хорошая работа – хорошая молва!

И дядя Ёся поклонился слушателям, хлопали ему долго, кто‑то свистел, кто‑то кричал «Браво!» и «Уважили, товарищ артист!». И тут же: «А то этажерки, этажерки» – выкрикнули с обидой в голосе.

Надо было завершать концерт, но отпускать нас летчицы не хотели.

На нашу импровизированную сцену поднялась Раскова.

– Товарищи! Надо приступать к работе, и артисты устали, им тоже надо отдыхать, прошу уже расходиться, – начала она, но её перебили криком:

– Марина Михайловна, еще одну песню!

– Про любовь спойте! – крикнула какая‑то девушка.

Её поддержали дружным криком:

– Про любовь! Про любовь!

– Про любовь до гроба! – выкрикнула совсем уж юная девочка.

«Да, – подумал я, – девочки – они такие девочки… Пусть война, пусть бомбы с неба падают, пусть ночные вылеты, но мечты – про любовь».

Я кивнул дяде Ёсе, заиграла скрипка, пронзительно, смеясь и плача. Эту песню мы с Иосифом Самуиловичем уже исполняли в общежитии, хотя он мне сказал тогда:

– Коля, в праздник я бы не стал её петь. Даже мне, старому еврейскому сухарю, душу щемит. А там перед женщинами таки выступать…

Летчицы замерли в ожидании.

– Над землей летели лебеди, – запел я, – солнечным днем. Было им светло и радостно в небе вдвоем. И земля казалась ласковой, и в этот миг, вдруг по птицам кто‑то выстрелил, и вырвался крик… – у многих зрительниц тоже невольно вырвался вскрик.

– Что с тобой моя любимая, отзовись скорей, без любви твоей небо все грустней. Где же ты моя любимая, возвратись скорей, красотой своею нежной сердце мне согрей, – я подождал, пока Иосиф Самуилович закончит проигрыш, и перешел к следующему куплету:

– В небесах искал подругу он, звал из гнезда, но молчанием ответила птице беда. Улететь в края далекие лебедь не мог, потеряв подругу верную он стал одинок, – я пел и вспоминал, как мы слушали эту песню с моей Валентиной.

Валя, молоденькая, впечатлительная, рыдала у меня плече, когда я первый раз поставил на проигрывателе пластинку с песнями Евгения Мартынова, среди которых была и «Лебединая верность». Не мог успокоить её, утешал, гладил по волосам.

– Зачем⁈ Зачем стрелять в таких красивых птиц⁈ – сквозь слезы спрашивала она и, рыдая, добавляла:

– Они так любили друг друга, прямо как мы с тобой! Ты же мне тоже верный?

– Как лебедь! – убеждал её. – Я без тебя жить не смогу.

А смог… Живу без своей Валентины и песню сейчас пою снова для себя. И для неё – может, хоть во сне услышит мой голос и вспомнит мою любовь…

– Ты прости меня, любимая, за чужое зло, что мое крыло счастья не спасло. Ты прости меня любимая, что весенним днем в небе голубом, как прежде, нам не быть вдвоем. И была непоправимою эта беда, – продолжал я в звенящей тишине «зала», – что с подругою не встретится он никогда Лебедь вновь поднялся к облаку, песню прервал. И, сложив бесстрашно крылья, на землю упал.

Мелькнуло желание тоже сложить крылья и упасть на землю. Может, если умру еще раз. Увижу свою Валентину – там, на небе?.. Горло перехватило, голос сорвался, но я нашел в себе силы закончить песню:

– Я хочу, чтоб жили лебеди и от белых стай мир добрее стал. Пусть летят по небу лебеди над землей моей, над судьбой моей летите в светлый мир людей…

– Смотрите, журавли летят! – крикнул кто‑то из летчиц.

Взгляды тут же поднялись в небо, послышались возгласы:

– Весна!..

– Журавли прилетели!..

Я тоже задрал голову и смотрел на журавлиный клин – так слезы не текли из глаз, так было почти нормально, почти правильно, почти как в мирное время.

– А про журавлей песню знаете? – выкрикнула высокая девушка в летной куртке и шлеме.

Она стояла в первом ряду и после каждой песни во время всего нашего выступления дольше всех хлопала в ладоши.

– Знаю! – ответил, глядя прямо на неё. – Только чур, в песне журавли улетают, – сразу предупредил, чтобы не было потом вопросов.

Я улыбнулся, накинул на плечо ремни аккордеона и заиграл. Про журавлей написано много песен, но спел почему‑то эту:

– Время пришло, журавлиные стаи на юг летят, только я остаюсь… Люди, как птицы, о солнце мечтают. К нему хотят – я оставаться боюсь…

Вспомнил концерт, на который когда‑то по большому блату достал билет. Вилли Токарев, кривоногий, полноватый, со смешными усами. На длинном носу квадратные большие очки, слегка затемненные. Волосы гладко зачесаны назад. Он выглядел немного нелепо, но как пел! Как он пел эту песню!

– Оторвите меня от земли, журавли, в солнечном свете вам так легко плывется, вам так легко поется, вам так легко смеются… Птицы курлычат, птицы в дорогу кличат, мне постоянно сняться крылья, чтоб к вам подняться, журавли…