Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 54

– Ага, а штаб из‑за этого мимо кассы прошел, – хохотнул в ответ дядя Ёся. – Но спасибо, предупредил, буду иметь в виду что нас хотят таки иметь в Доме искусств.

В фойе людно, все бегают, все суетятся, впрочем, так всегда бывает перед большим мероприятием. Иосиф Самуилович выдернул из «потока» какого‑то человека, тот отмахнулся:

– Ёся, не до тебя, некогда.

– А кто отвечает за организацию концерта? – крикнул ему вслед Иосиф Самуилович.

– Федотов, – не оборачиваясь, ответил мужчина. – Там… – и неопределённо махнул рукой куда‑то в сторону.

– Вот что, Коля, ты иди на… – дядя Ёся остановился у доски объявлений, – на выставку пока. – Их ЦДКА имеет три штуки. Давай чтобы не потеряться здесь, пока я буду бегать имея найти Федотова, ты посмотришь вот тут выставку «Художники фронту». Или трофейную выставку?

– Иосиф Самуилович, я вас на улице подожду, посмотрю, как проходит детский праздник.

Он кивнул и нырнул в людской поток, сразу затерявшись. Я вышел на воздух, морозный, свежий после натопленного помещения. Дети водили хоровод возле ёлки, рядом сидел гармонист с трехрядкой и пел: «В лесу родилась ёлочка». Я внимательно смотрел на его лицо, отмеченное печатью горя: глубокие скорбные морщины возле рта, в глазах боль. Видел, что поет он, мягко говоря, с комком в горле.

Вот так артисты всегда, пой, пляши, весели людей, зажигай бодростью и отвагой. И никому не интересно, что вот у этого гармониста, быть может, семья погибла во время бомбежки, и поэтому он сейчас смотрит на чужих детей, а на глаза наворачиваются слезы. Или как наша Зинаида Ованесовна – поет добрые песни, а её сердце в это время разрывается от боли за сына…

Но – жизнь продолжается, она не останавливается ни на миг, и этот миг становится единственным, что порой остается человеку. Война тем страшна, что лишает людей будущего…

Иосиф Самуилович отсутствовал с полчаса. Выбежал потный, даже взмыленный.

– Дядь Ёсь, вы там то ли в баню попали? – пошутил я.

– В бане таки было бы куда полезнее находиться, – ответил он. – Репетиция завтра утром, в десять часов. Надо три номера подготовить, но как мне говорит мой таки очень богатый опыт, что лучше шесть. Обязательно что‑нибудь не понравится, а еще что‑нибудь забракуют, придравшись к такому ма‑а‑аленькому слову, таки даже не понимая, что это слово держит на себе всю песню. А теперь давай прогуляемся до Центрального дома работников искусств.

– Это обязательно сегодня делать? – уточнил я. – Надо бы порепетировать получше, с песнями определиться.

– Это и желательно, и обязательно, – ответил настройщик.

Он шел на полшага впереди меня и рассказывал:

– Лёня… Леонид Утесов, он будет ведущим концерта. Тоже только что сказал, что задают много вопросов по поводу нас. И надо сходить, чтобы таки снять эти вопросы. Потому что вопросы без ответов порождают новые вопросы – а это очень плохо. Потому что когда вопросов накапливается столько, сколько постиранного белья на любой веревке в Одесском дворике на Привозе, то есть большая вероятность, что на такой же веревке нас могут подвесить на зависть панталонам тети Софы. Сейчас представимся, поговорим, сделаем нам на радость, чтобы они про нас забыли.

Через пятнадцать минут мы пришли в ЦДРИ. Та же предпраздничная суета, много детей, артисты, поэты, писатели. На первом этаже работал знаменитый ресторан. Я удивился, вот уж кому всегда все удовольствия, так это людям, которые называют себя богемой.

– Ресторан коммэрческий, – счел нужным просветить меня дядя Ёся. – Цены соответствующие. Но тот же Леня Утесов вполне может себе позволить здесь питаться три раза в день.

– А он питается? – улыбнулся я.

– Нет, Утесов рядом с такими местами сразу вспоминает, что он таки Васбейн, и принципиально не делает рэсторану выручку, – ответил Иосиф Самуилович и вдруг крикнул:

– Боря! Ты сделал радость моему взгляду!

На этот возглас оглянулся невысокий мужчина в очках с очень толстыми линзами. Мне он чем‑то напомнил крота из мультфильма «Дюймовочка» – покатый лоб и такой же длинный, загнутый к низу, нос.

– О, явление хлюста народу, – сморщился «крот». – Анархисты пожаловали?

– Ой‑вэй, какая анархия? – всплеснул руками дядя Ёся. – Но если вы таки настаиваете, я передам ваше мнение в Главполитуправление Рабоче‑Крестьянской Красной Армии.

– Да нет. Просто наслышаны о вашей деятельности, и вам необходимо согласовывать ваши поездки в части Красной Армии с нами. Нехорошо будет, если приедут сразу две бригады в одну часть, – ответил человек, которого Иосиф Самуилович назвал Борей.

Подозреваю, что эти двое тоже росли в одном дворике на Привозе и болтать могут долго, витиевато, с завуалированными вербальными уколами.

– Вот что, сейчас до концерта у нас не будет поездок, – я взял инициативу в свои руки. – А вот после того, как проведут большой концерт, я сам лично приду к вам и согласую маршрут. Естественно, перед этим поставив в известность наше руководство.

Этого намека оказалось достаточно, Боря замахал руками, будто отталкивая и мое предложение, и меня самого.

– Что вы, что вы, молодой человек! Мы же все артисты, одна большая семья. Мы должны друг друга поддерживать. Но слухи о ваших песнях разносятся быстро, – он бросил на меня оценивающий взгляд поверх очков. – Вы ведь учились у Шебалина Виссариона Яковлевича?

Я бы еще знал, у кого учился настоящий Коля Шестаков, в его памяти об этом ничего не было. Но выручил, сам того не зная, Иосиф Самуилович.

– Да‑да‑да, – протараторил он. – Но Виссарион Яковлевич, на большое счастье для его слабого здоровья, сейчас в эвакуации. Если что имеете спросить за Колю Шестакова, то вот он сам, перед вами.

– Нет, дело просто в том, что репертуар у вас очень уж нестандартный. Всего две знакомых песни, и те исполняют одну Утесов, а вторую Шульженко. А остальные все в первый раз слышим. И тут еще пришло ходатайство от самого Мехлиса, мы в растерянности.

– Имею любопытство спросить, о чем Лев Захарович ходатайствует? – сделал невинное лицо Иосиф Самуилович.

– Да то и удивительно, что о приеме этого молодого человека в Союз композиторов, – и он глянул на меня, на рыхлом лице с размытыми чертами проступила неприязнь. – Некоторые только ближе к старости вступают в Союз. А вы, я смотрю, еще совсем… – не знаю, каким словом он хотел охарактеризовать меня, но сдержался и произнес:

– Вы совсем студент…

– Талант и возраст редко находятся в равновесии, – отмахнулся я. – Всего доброго.

– И вам тоже, и вам, – он улыбнулся. – Небольшой дружеский совет позволите?

Я кивнул.

– В Союзе композиторов наши академики очень скептически настроены по поводу фронтовых скороспелок, – его полные губы скривились, изо рта вырвался сухой, дребезжащий смешок. – Впрочем, рад с вами познакомиться, и если вам нужны будут еще люди в вашу агитбригаду, то только скажите. Желающих очень много.

И он, тут же повернувшись к нам спиной, рысцой убежал куда‑то в другой конец фойе…

Все следующие дни мы проводили в Доме Красной Армии. Репетиции казались бесконечными. Как мы и предполагали, забраковали несколько наших номеров. Стихотворение «жди меня» тоже отклонили, хотя сам Симонов, присутствующий на репетиции, был в восторге. Услышав знакомые строчки, он удивленно поднял брови.

– Откуда это у вас? – повернулся ко мне с вопросом. – Я же только недавно написал это стихотворение, оно еще не опубликовано… – он нахмурившись, задумался и, хлопнув себя ладонью по лбу, воскликнул:

– Совсем забыл! Я же девятого декабря читал его на Радио! А вы знаете, Николай, я сам хотел, чтобы «Жди меня» положили на музыку, чтобы сделали песню. Но ваш вариант мелодекломации даже лучше.

Песню «Грустные ивы» тоже не пропустили.

– Хорошая песня, – коричневая Капитолина из Главреперткома, осуществляющая на концерте контроль утерла слезу, – душевная песня. Но – не подойдет. Нет бодрости, нет подъема духа.

– Но синий платочек тоже не бодрая песня, – тут же возразил дядя Ёся.