Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 52

— Позвольте обоснованно проявить любопытство, — брови Иосифа Самуиловича взлетели вверх, голова чуть склонилась к правому плечу, — какие сувениры будут иметь счастье отправиться в музэй?

Он сказал слово «музей» так, что я невольно вспомнил, как в его исполнении звучит: «…ви слово рэсторан не выговариваете?» — и едва сдержал смех.

— Какие? — Колесник передернуло. — Да страшненькие, честно сказать. Мужики с птичьими головами и с собачьими головами. Еще целый ящик черных губастых морд, вырезанных из дерева. Ну и там же какие-то глиняные болванчики. Думал, поколочу их. Довезу одни черепки. А им хоть бы что — коробка на бок пала, они в кузов выкатились и потом на кочках когда машину подбросило — чуть на мине не подорвались, чудом объехал… Так потом полез в кузов, проверить, представляете, ни одна не разбилась. Вот это я понимаю — глина. Хату бы такой промазать!

И он, еще раз попрощавшись со всеми, вышел.

— Сегодня уже поздно, — раздумывая, произнес Иосиф Самуилович. — Поесть надо. А потом таки очень крепко подумать за репертуар. Что мы с вами будем петь на концерте?

— Ой, а где в этот раз? — тут же задала вопрос любопытная Зойка. — Куда поедем?

— В Центральный дом Красной Армии, на площади Коммуны. Но — это после нового года, первого числа, — ответил ей Иосиф Самуилович. — Наша бригада Огонек будет иметь счастье участвовать в большой концерте.

— Кстати, про новый год, — вспомнил я и быстро вышел за дверь.

Вернулся с ёлкой в руках, чем вызвал восторженный визг Зои.

— У нас праздник будет⁈ — она запрыгала и захлопала в ладоши, в этот миг став обычной, молоденькой девчонкой.

Мне показалось, с неё, будто шелуха, слетели все страшные месяцы войны: тревожное выражение пропало с лица девушки, а её ясные голубые глаза засверкали восторгом.

— И праздник будет, и елку нарядим, — дядя Ёся выдвинул в центр комнаты коробку с ёлочными украшениями. — И с подарками что-нибудь придумаем!

— И с залом для репетиций что-нибудь придумайте, — раздалось от двери ворчание Егорыча.

Он вошел в комнату, бухнул на пол крестовину для ёлки, сваренную из обрезка трубы.

— А подарки я вам заранее подарю. Ему вон, — и он кивнул в сторону Вовы. — Принимай, богатырь. Только сразу предупреждаю, чтобы с ними здесь не баловались, а то полы мне проломите. Заноси.

В комнату, волоча за собой мешок, спиной вперед, протиснулся дежурный. Мешок громыхнул через порог, гулко громыхнув железом. Вова подбежал и, взяв у него мешок одной рукой, поднял его к груди и раскрыл.

— Это мне? — восхитился он. — Все мне?

— Это вам, — ответил комендант и закричал:

— Не вздумай!!!

Но опоздал: Вова перевернул мелок, высыпав содержимое. Об пол, разбив пару половиц, грохнулись две гири, каждая на шестнадцать килограмм.

— Егорыч! Дорогой! — воскликнул я, подбежав к Василию Егоровичу. — Мы с гирями такой номер сделаем! Ты даже не представляешь, что ты нам подарил!

— Представляю, головную боль я себе подарил, — сердито ответил он и вышел.

Но тут же заглянул в комнату и прикрикнул на дежурного:

— Что встал столбом? Пост оставил, и стоишь лыбишься? — и, погрозив пальцем почему-то нам, добавил:

— А вы тут потише, а то люди с улицы заглядывают, на концерт просят пустить. Я уже замучился отвечать, что репетиция.

Женщины ушли готовить обед, Вова полировал тряпочкой гири и счастливо улыбался.

— Наш добрый мальчик получил новую игрушку, — тоже с улыбкой, заметил Иосиф Самуилович. — Теперь таки наша задача следить, чтобы он не уронил эти пудовые гири кому-нибудь на ногу.

— Дядя Ёся, по поводу гирь у меня есть мысль. Можно номер под песню сделать, — я вспомнил номер, который как-то видел по телевизору, и как бы еще не в девяностые годы.

Показывали выступление какой-то студенческой команды. Гиревики бросали гири, перекидывая их друг другу, под песню. Получалось очень мощно, очень правильно. Почему запомнил этот номер? Гиривиков было четверо, и с гирями они творили просто чудеса, но один из спортсменов был… пожиже, что ли? К концу номера он устал и что-то тихо сказав напарникам, просто вышел из общей композиции. Но со сцены не ушел. Пока остальные перебрасывали друг другу гири, этот стоял чуть в стороне и подбрасывал свою гирю невысоко, брал размах, раскачивая снаряд между расставленными на ширину плеч ногами, подкидывал до пояса и ловил другой рукой. Лицо у парня было очень усталое.

— Продолжай, ты сделал мне таки любопытство, — напомнил дядя Ёся.

— Вова будет жонглировать, а мы вот что споем, — и я напел первый куплет одной из моих любимых песен:

— То не грозное небо хмурится, не сверкают в степи клинки, это батюшки Ильи Муромца вышли биться ученики.

— Таки в этом есть что-то интересное, — кивнул дядя Ёся. — Как я правильно подозреваю, дальше песня будет становиться лучше?

— Вы правильно подозреваете, — я рассмеялся и продолжил:

— Эх, да надобно жить красиво! Эх, да надо нам жить раздольно Богатырская наша сила — сила духа и сила воли.

— Песня такая же монументальная, как и наш большой добрый мальчик, — он достал бумагу, карандаш, быстро записал первый куплет и припев. — Продолжай, — попросил меня.

Я продолжил:

— За победу их ветры молятся, ждут их тернии и венцы. Разгулялися добры молодцы, распотешились молодцы… Дальше припев, — сказал я, кашлянув.

— Ты мне смотри не простынь перед концертом, — проворчал дядя Ёся. — Напомни, чтобы я опять сделал вам здоровье при помощи того чудного жира, который мне подарили у летчиков.

Я, содрогнувшись, вспомнил вкус того «лекарства», ложку которого пришлось проглотить перед концертом в Калинине и понадеялся, что Вова обнаружил банку с жиром и сел. Ему-то как раз понравилось.

— Ты чего паузы делаешь? Так пообедать не успеем, — поторопил меня Иосиф Самуилович.

— Богатырское наше правило — надо другу в беде помочь, отстоять в борьбе дело правое, силой силушку превозмочь. Расцвела душа от безбрежности, и полей моих, и любви… — здесь я сделал небольшую паузу и закончил:

— Силой мужества, силой нежности воспоём красоту земли!

— Это надо петь на голоса, и только хором, — задумчиво произнес Иосиф Самуилович. — Хор, желательно, большой… — глаза у него были такими, будто он сейчас слушал этот самый хор.

Лицо его, отрешенное от всего, стало вдруг таким красивым, какими бывают лица людей в момент соприкосновения с прекрасным. Он достал нотную тетрадь и тут же записал ноты.

— Да, это таки сделает нам аплодисменты, — он встал и напомнил:

— Пища духовная — это хорошо, но пора таки вспомнить о другой пище. Пойдем, кушать надо не только хорошо и вкусно, но таки еще и во-время.

Пообедав, мы все вместе нарядили ёлку. Пушистая красавица сразу придала комнате праздничный вид. Даже не смотря на войну, ожидание нового года придало сил и бодрости всем.

Иосиф Самуилвич все-таки в этот день съездил в ЦДКА. Михал Михалыч закончил свои бухгалтерские мытарства и примерно к трем часам приехал. Вошел в комнату, сказал:

— Уже нарядили? — и посмотрев на гири, хмыкнул:

— А я ведь когда-то тоже баловался.

Подняв одну гирю с пола, легко подкинул её вверх, потом поймал на лету другой рукой, потом подкинул и поймал уже за спиной, потом взял две сразу и изобразил что-то вроде жонглерского номера.

— Дядя Миша, я тоже так хочу научиться! — воскликнул Вова, глядя на Михалыча горящими глазами.

— Завтра, Вова, все завтра. Завтра Ёся договорится в цирке и мы там с тобой позанимаемся, пока они в Доме Красной Армии репетировать будут, — он повернулся к Иосифу Самуиловичу и прикрикнул:

— Ну и что расселся? Я за тебя буду разговаривать на счет концерта? Поехали!

Я тоже начал собираться, но Иосиф Самуилович махнул рукой:

— Ой-вэй, Коля, ты забыл, мы же договорились, что у нас таки разделение труда? Творческой частью занимаешься ты, а организационные вопросы оставь мне. Все эти скучные, банальные и меркантильные вещи должен решать человек, которому невозможно сделать нервы.