Фронтовая бригада "Огонек". Дилогия (СИ) - Шиляев Юрий - Страница 50

Мы вошли в здание цирка и я просто растворился в праздничной атмосфере.

— Таки, а что ты хочешь? Цирк — это всегда праздник, — дядя Ёся понял мое состояние, будто прочел мысли. — О, Эдик! Как дела под куполом? Все летаешь? — и тут же:

— Симочка, дорогая, как ты похорошела! И ведь заметь, чтобы ходить по канату, не обязательно быть такой красивой, как ты. Снизу все равно ничего не видно, кроме ног, а ноги у тебя просто таки пример для скульптора, который мечтает увековечить Елену Прекрасную! Ты реквизитора не видела?..

Здесь он был своим человеком и кажется, что знал всех и каждого. Хотя я порой думаю, что этот маленький, седой человек был своим абсолютно везде. Может быть потому, что сам не делил людей на своих и чужих?

Реквизитора мы нашли в подвале, он ругался с ребятами в цирковых костюмах.

— Опять булаву потеряли? — шумел плотный, лысый человек в свитере толстой вязки и шерстяных брюках, заправленных в валенки. — Я теперь что, родить вам булаву должен?

— Ну не ругайтесь, не ругайтесь, — один из жонглеров приобнял реквизитора за плечи. — Вы же все можете, вы же волшебник!

— Волшебник, — передразнил его реквизитор. — Начитались сказок Лагина, теперь меня со стариком Хотаббычем путаете?

Он почти по пояс залез в большой ларь, загремел там чем-то, потом достал мешок.

— Вот вам еще один комплект, потеряете — пеняйте на себя. Будете потом у меня снежками жонглировать! — строго сказал он, но парни рассмеялись и, кивнув дяде Ёсе, быстро покинули реквизиторскую.

— Иосиф, ты тоже что-то потерял, старый мошенник? — сразу с наездом начал реквизитор.

— Ой-вэй, зачем так называть самого честного человека в Одессе? — притворно возмутился Иосиф Самуилович.

— Так то в Одессе, — усмехнулся реквизитор, — здесь другие правила. Так что нужно?

— Вот шел случайно мимо, и подумал: а нет ли у моего дорогого Василия Карловича случайно тамтамов? — сладким голосом произнес дядя Ёся.

— У меня их даже специально нет, — реквизитор даже растерялся. — Умеешь ты, Иосиф, озадачить, право, булаву родить проще.

Всю обратную дорогу по коридорам и переходам цирка Иосиф Самуилович хмурился, иногда загибая пальцы, иногда покачивая головой. Уже когда вышли, он воскликнул:

— Я первый раз не знаю, к кому обратиться, чтобы вернуть нашему ранимому мальчику Вове его игрушку!

— Давайте ёлку купим? — предложил я. — Хоть чем-то порадуем.

— Таки да, и эти замечательные игрушки тоже.

Мы направились к ёлкам, но тут же столкнулись с Михалычем. Он держал в руках пушистую красавицу высотой в полтора метра.

— Вот, хоть чем-то утешить Вову, — сказал он.

Еще минут пятнадцать выбирали украшения. Уже подошли к автобусу, когда услышали крик:

— Иосиф! Стой!

К нам, пыхтя, бежал реквизитор… с тамтамом в руках!

— Василий Карлович, таки родил? — воскликнул Иосиф Самуилович.

— Тьфу на тебя! Спасибо бы сказал, — проворчал реквизитор, сунув тамтам дяде Ёсе. — Случайно вспомнил, что наш клоун — Карандаш — хотел делать номер, но потом передумал, отдал барабан в оркестр, а там не пригодилось. С тебя причитается, — и он погрозил нашему еврею толстым пальцем.

— Ну это без разговоров, это как полагается! — пообещал ему дядя Ёся и торжественно, на вытянутых руках, внес тамтам в автобус.

— Смотри-ка, повезло! — воскликнул Михалыч.

— Таки да, любят нашего Вову где там, на небе, — согласился с ним Иосиф Самуилович.

Всю обратную дорогу до общежития Михалыч ворчал, жаловался нам на бюрократию.

— Это какой-то бухгалтерский произвол! — громко восклицал он. — Подарили нам автобус, от чистого сердца, поблагодарили за концерт, так и хорошо. Но нет, началось: сдал — принял, где стоял на балансе, у кого подписать. А когда мне всеми этими бумажками заниматься? Когда, спрашиваю?

— Сочувствую, может, как-то можно ускорить этот процесс? — я посмотрел на дядю Ёсю.

Тот пожал плечами и проворчал:

— Как ускорить? А никак не ускорить, тут даже я бессилен, — он нахмурился, будто вспоминая что-то важное. — Кстати, к слову про бюрократов и произвол. Сегодня Корзунов нам помог, но если такой донос или похожий на него попадет еще к кому-то, то к нашему «Огоньку» поднесут таки фитиль от пороховой бочки.

— Да, Нагибина надо убрать из нашей агитбригады, — согласился с ним, — и я, кажется, знаю, как это сделать.

Я вспомнил все тот же «Дневник» Нагибина. В нем он, уже будучи уже маститым писателем, без стеснения выложил все, о чем думал и что чувствовал во время войны и после неё.

— Нагибин трус и не скрывает этого. Ничего не скажу про его душу, но трус он физиологический. Любой намек на возможную смерть вызывает у него сильнейшую панику. Тогда он начинает вести себя мерзко, — произнес я, чувствуя, что в голове начинает складываться план.

— Ну напугать-то мы можем! — хохотнул Михалыч. — Это у нас как за здрасьте!

— Ой-вэй, таки даже боюсь представить, что из него полезет в момент испуга, — покачал головой Иосиф Самуилович, — и как дурно всем вокруг будет нюхать.

— Это вы правильно заметили, — я был полностью согласен с дядей Ёсей. — Когда Нагибин испуган, он готов пройти по головам, сдать всех, лишь бы самому выкрутиться. Тут надо очень тонко преподнести, чтобы он сам от нас сбежал.

— Может, проще ему морду набить? — предложил Михалыч. — Я всегда готов, как пионер.

— И потом сесть из-за такого барахла, как Нагибин? — возразил ему. — Тут надо сделать так, чтобы он сам ушел, еще и спасибо нам сказал.

— Может, забыть его где-нибудь? — выдвинул очередное предложение наш водитель.

— Ой-вэй, Михалыч, на тебя таки дурно влияют бухгалтера, ты становишься кровожадным! — воскликнул Иосиф Самуилович.

— Что есть, то есть, — не стал спорить Михалыч. — Вот просто как вхожу к ним в кабинет, так руки чешутся, кому-нибудь шею свернуть.

И он тяжело вздохнул.

Высадив нас с елкой, игрушками и тамтамом у общежития, он сразу уехал. Я взял в одну руку ёлку, другой зажал подмышку тамтам. Иосиф Самуилович придержал двери.

В фойе мы сразу обратили внимание на сияющую физиономию дежурного.

— Таки что, в наше отсутствие счастье раздавали? — задал ему вопрос дядя Ёся.

— Василия Егоровича отпустили! — воскликнул дежурный, не обратив внимания на сарказм, или не поняв его.

— Таки да, это повод, — Иосиф Самуилович толкнул дверь в кабинет коменданта.

Тот, видимо, в этот момент собирался выходить, и ему закономерно прилетело прямо в лоб.

— Ёся! — зарычал Василий Егорович, зажимая рукой ссадину на лбу. — Вот думал, если выпустят, я тебя просто расцелую, но скажи мне пожалуйста, почему мне тебя опять придушить охота?

— Таки это признак постоянства и твердых убеждений, — ответил настройщик.

— Вас там в комнате какой-то военный ждет, — сообщил комендант и повернулся к дежурному:

— Что сидишь? Бегом тащи бинт из аптечки. И зеленку не забудь.

Мы уже начали подниматься по лестнице, когда он окликнул меня:

— Николай, потом зайди, у меня на складе где-то есть запасная крестовина для ёлки. Поищем.

На втором этаже звучала лезгинка, ритм бешеный, почти такой же, какой Вова выдал на концерте перед кавалеристами генерала Белова.

— Если меня не обманывают уши, а они меня никогда не обманывают, то наш мальчик стучит на двух барабанах… — он прислушался. — А нет, уже на трех!

Я прислонил ёлку к стене, и толкнул дверь в нашу комнату. Кровати, раньше стоявшие рядами, были сдвинуты к стене. На освободившемся пространстве сидел Вова. На утренние слезы не было и намека, он счастливо улыбался, самозабвенно стуча по тамтамам.

Дядя Ёся не ошибся, тамтамов рядом с Вовой действительно было три: один наш, старый, и два новых — повыше и побольше в окружности. Наш великан, сияя, стучал по ним так быстро, что руки просто мелькали в воздухе.

Зоя и военный, в котором я узнал одного из адъютантов генерала Белова, хлопали в ладоши.

А Зинаида Ованесовна танцевала лезгинку. Может, не так зажигательно, как тот казак, но с такой грацией, с таким жаром и таким выражением лица, что я, поставив тамтам из цирка рядом с Вовой, тоже начал хлопать в ладоши.