Загляни в колодец души - Гулкова Елена - Страница 2

Отец поскреб щетину.

– Ерунда! – он сплюнул на пол. – Вставай! Пошли.

– Куда? – мать повисла на руке отца. – Пусть полежит.

Отец, худой, но сильный, жилистый, оттолкнул ее, схватил сына и рывком поднял с кровати.

– Пошли-пошли…

У мальчика закружилась голова. Он поморщился, но ничего не сказал: батю злить нельзя, отлупит ремнем.

Возле двери отец наклонился, взял топор. «На что?» – Алешка испугался, обреченно переставлял дрожащие ноги, но не отставал.

– Ты что задумал? – взвилась мать. Отец пятерней пихнул ее в лоб, захлопнул перед ней дверь и навесил замок.

– Отпусти ребенка! – мать закричала, забилась, бросилась к окну.

На крыльце отец толкнул мальчика на ступеньки, а сам отправился в курятник, вышел, держа петуха за ноги. Тот вопил, поднимая голову и хлопая крыльями.

Алешка оцепенел. Отец сдернул его с крыльца, сунул в руку топор.

– Держи! – он ухмылялся, говорил твердо-равнодушным голосом.

Вложил в маленькую ладонь рукоять и сверху сжал своей. Шмякнул петуха на пень.

Драчун ударился головой и замолчал.

Алешка округлил глаза: его рука вместе с отцовской поднималась все выше и выше. Пришлось встать на цыпочки. Топор резко опустился – голова петуха покатилась по траве.

– Отбегался, тварина, – весело сказал отец. – Суп сварим.

Петух скинул свое тело с чурбана и забегал по двору.

Куры с открытыми клювами, моргая, наблюдали за своим предводителем. Он носился, как пьяный, мотал шеей.

Кровь брызгала во все стороны, стекала по золотым перьям красавца двора.

Алешка закатил глаза и повалился на землю.

Мать, скинув герань, рванула створки рамы, выпрыгнула в окно и бросилась к сыну.

Глава 3. Селена. 7 лет назад

Отец последний раз ночевал дома. В буквальном смысле – последний.

Селена только сейчас поняла, почему люди не любят это слово, болезненно реагируют на фразу: «Кто последний?» – в этом обреченность, безнадежность. Ответишь: «Я последний» – вынесешь себе приговор.

Гроб, обитый бархатом и черными кружевами, стоял посреди гостиной. Вокруг неподвижно сидели женщины в черных платках и головных повязках. Молчали. Неотрывно смотрели на лицо покойного: восковое, строгое.

«Покойник от слова «спокойный»? – Селене в голову лезла какая-то ерунда. Она не хотела думать об отце как о мертвом.

Все казалось нереальным. Черно-белое кино. Немое. Выразительное в мимике и жестах.

У женщин шевелились бесцветные губы, живущие сами по себе. Глаза застыли, даже не моргали, выражали то ли тоску, то ли безразличие. Скорее всего, потаенную радость: эта беда не у них. Руки смиренно лежали на коленях или теребили носовые платки, готовые вспорхнуть к глазам в любой момент.

Бабушка, мать отца, вздохнула и вдруг надрывно всхлипнула, словно открыла заслонку, дала выход горю.

Женщины оживились, глаза наполнились влагой. Они дружно поднесли платочки к лицам.

Бабушка широко открыла рот, вдохнула, задержала дыхание и не заплакала, тихонько выпускала воздух, как будто сдувалась, – все перестали шмыгать носами, притаились.

Селена посмотрела на мать: прямая, серьезная, она сидела на краешке стула, вглядывалась в лицо мужа. Брови изогнулись, спрашивая: «Ты как? Почему лежишь?» Ждали ответа. Отец не отвечал, губы сжал так крепко, что они казались ломаной линией.

«О чем я думаю? Отец мертв! Мертв из-за меня!»

Селена тоненько завыла.

Женщины радостно подхватили, заголосили вразнобой. Потом по неведомой команде, словно надорвавшись, замолчали – Селена проглотила вой.

На часах – десять вечера. Пожилая соседка зашла, наклонилась к уху матери, что-то прошептала.

– Пойдемте, перекусим, – Мать встала, чуть не сказала: «дорогие гости», оборвала себя, но неуместная фраза неловкой птицей почему-то вылетела и зависла.

Женщины вскочили, засуетились, как провожающие на вокзале, быстро покинули комнату. Загалдели, заговорили сразу обо всем. Прошли на кухню.

«Неужели они сейчас будут пить чай? Есть булочки?» – Селена почувствовала приступ тошноты: пахло чем-то химическим, неживым: лекарством со вкусом смерти.

У гроба остался только один человек – бабушка.

– Иди к остальным. Хочу быть с сыном наедине, – чужим голосом приказала она.

– Хорошо, – ответила Селена и содрогнулась: «Хорошо?! Хорошо уже не будет. И она гонит меня, как мать. Никто никогда не простит меня».

Бабушка потянулась к гробу, накрыла руки сына своей рукой. Наклонилась и стала что-то горячо шептать, кивая, в чем-то соглашаясь. Поправила ему галстук, прическу, тщательно уложенную, волосок к волоску, и покрытую лаком.

Селена долго пятилась, глотая слезы. Болезненная обида разливалась в груди, подогревалась горем: «Все меня презирают! Гонят! Я всегда буду виноватой! Всегда!»

Наружная дверь была распахнута. Она выскочила на лестничную площадку, наткнулась на крышку от гроба – вскрикнула и вернулась.

Зашла в свою комнату. Тростин, старый друг отца, обнимал мать, целовал в висок. Они не отпрянули. Только замерли.

– Заходи. – Тростин бережно уложил мать на диван. – Ей плохо. Полежит немного. А ты посиди.

Он укрыл мать пледом и вышел. На лице – ни тени смущения.

«Что это было? Почему она не оттолкнула его?» – Селена задала вопрос себе, недоумение быстро пропало.

Мать лежала на спине. Нос заострился. Под закрытыми глазами – темные круги.

– Мам?

Не ответила – спит или притворяется? Селена легла рядом, обняла мать. Хотелось тоже уснуть. Потом проснуться – а все растаяло! Как страшный сон. И папа живой…

Но заснуть не смогла. Мать перевернулась набок, скинув руки дочери.

– Мама, мама… – зашептала Селена. – Мне холодно и страшно…

«Скоро полночь. Жуткое время. Почему? Никогда об этом не думала. Граница сегодня-завтра? Как мы теперь? Без отца? В квартире, где он ночевал последний раз? Только не он, а его тело? Тело не человек. «Что?» – труп. Неодушевленное. Души нет. Она улетела. А почему слово «мертвец» – «кто?». Он ведь не живой…».

Нагромождение мыслей, глупых и неуместных, придавило Селену. Какое отношение эти слова имели к отцу, всегда веселому, доброму, спокойному?

Без пяти минут двенадцать мать проснулась и сразу села, уставилась в окно, перевела взгляд на часы, испугалась, вскочила, кинулась в гостиную.

«Боится, что без нее вынесут?» – предположила Селена.

Ночь перешла в следующий день.

Отец шагнул в бесконечную темноту: откроет глаза, а там… ничего нет!

Селена села в кресло, поджала ноги, уснула.

Кто-то укутал ее мягкой бабушкиной шалью, руки у него пахли табаком.

Тепло и уютно. Качает на зефирных облаках… Отец улыбается. Запускает змея, он бьется о струи воздуха, прорывается ввысь… Отец закидывает голову, азартно хохочет, дергая веревку.

– Селена! Вставай! Скоро выезжаем, – он трясет ее за плечо.

– Куда, папа? – она потянулась, улыбнулась и откинулась к стенке: прямо на нее смотрели неподвижные серые глаза. – Дядя Коля?

– На кладбище, – приземлил ее Тростин. – Через тридцать минут.

Селена держалась до момента выноса тела из гостиной. Острая мысль молнией заскочила в мозг: «Все! Я никогда его не увижу!» Она взвыла и кинулась на гроб. Ей еле разжали пальцы. Держали, пока отец не покинул квартиру. Дали успокоительное. Подтолкнули к выходу.

– Иди, дочка, вниз. Автобус подошел. – Соседка выпроводила Селену. – А я пол помою.

Она поправила темную ткань на зеркале. Зашептала:

– После покойника обязательно помыть нужно. Чтобы не вернулся…

– Он и так не вернется! – шепотом прокричала Селена и побежала вниз.

***

Как хоронили отца, помнила смутно, картинками.

Много людей. Кто они такие? В форме – ясно: с работы. Привычные лица – соседи, подруги матери. Незнакомые представительные мужчины и женщины.

– Администрация города… – шушукались старушки, тыкая указательными пальцами вверх.