Морпех 4: Победа! (СИ) - Смолин Павел - Страница 5

Позиция была такая, что хоть экскурсии води. Кафедра тактики, наглядное пособие, вход по билетам. Невозможно просто уйти.

— Дегтярёв на левый край, — начал я. — Второй — на правый. Гацоев, твои по фронту, залпом по моей команде. Стрелять по караулке и по двору, дверь не выпускать. Лунарь, твои трое — вниз, к оврагу, отсекать тех, кто побежит.

— А ты? — спросил Калюжный.

— А я по постам.

Он посмотрел, как я снимаю с плеча винтовку, и ничего не сказал. Она осталась при мне, и я её носил, чистил и не ленился сжигать патроны на тренировки. Если сравнивать с профессионалами, стреляю плохо. Если сравнивать со стрелковыми частями, стреляю отлично.

Я лёг, вдавил приклад в плечо и нашёл в перекрестье часового у навесов. Слева устроился Журавлёв — подпёр щёку кулаком и смотрел, как я целюсь. Тимофей погиб в ноябре, я его сам закапывал, так что вижу его исключительно от недосыпа. Моргнул — пусто.

Задержал дыхание. Нажал.

Дальше было двенадцать минут работы, которую было нельзя сделать чисто. Первого я снял сразу. Второго — со второго выстрела, и он успел заорать. На третьей секунде ударили оба дегтярёва, и караулка перестала быть караулкой: сорок с лишним пуль в бревенчатый торец, потом ещё сорок, потом ещё.

Дверь всё-таки открылась. Оттуда выскочили трое. Двое сразу легли, а третий побежал не к воротам, а вбок, к машинам, где залёг за колесом, и оттуда начал стрелять — грамотно, короткими, не показываясь.

— Колька! — крикнул я.

— Вижу!

Третий взвод бросил три гранаты, две не долетели, а третья долетела, и стрелять из-за колеса перестали.

Двое немцев ушли к оврагу. У оврага их встретил Лунарь со своими — я не видел как, но слышал: две короткие очереди и тишина.

К пятой минуте внизу перестали отвечать.

К девятой мы спустились.

К двенадцатой я пересчитал своих — все были на месте.

Двор пах гарью, соляркой и почему-то яблоками. У навесов лежал раскрытый ящик, и в ящике аккуратными рядами лежали немецкие ручные гранаты, и Калюжный смотрел на них так, как я полчаса назад смотрел на весь склад.

— Пятнадцать минут, — я оглядел двор. — Гурьев, твои на воротах и на дороге. Гацоев, готовь заряды. Лунарь, Лев — шарите по навесам, ищете взрыватели и запалы, немецкие подрывные машинки берите все, сколько сможете.

— А мы? — спросил Калюжный.

— А мы с тобой и с Гурьевым идём смотреть, что там в дальнем коровнике.

Что-то внутри шевельнулось и попросило быстренько подорвать здесь всё и свалить, но я списал беспокойство на усталость и недосып — ниче с нами за пятнадцать минут не случится.

Дальний коровник оказался лучше, чем я надеялся. Там стояла техника — не машины, а имущество: катушки кабеля, ящики с телефонными аппаратами, ротные миномёты в смазке, штук шесть, и стеллаж с чем-то длинным в промасленной бумаге.

Лев развернул один свёрток, поднёс к фонарю и хмыкнул.

— О. Мортирки.

— Чего?

— Насадка на карабин, — он повертел железную дудку в руках, как повар вертит незнакомый нож. — Гранату вставляешь, специальным патроном выбиваешь. У них к ней бывают кумулятивные, для брони.

— И где кумулятивные?

Лев поискал по стеллажу и вытащил плоскую коробку, разрисованную чёрным.

— Вот эти. Пять штук.

— Берём. Кто у нас с карабином?

— У меня карабин, — Калюжный похлопал по ремню.

— Значит, тебе и воевать.

— Та я ж из неё сроду не стрелял.

— Никто не стрелял. Лев тебе по дороге расскажет.

Я крикнул наружу, чтоб прислали салаг — таскать. Прибежали четверо, и среди них тот круглолицый, чью фамилию я всё никак не мог удержать в голове: то ли Кузьмин, то ли Кузнецов, и я в третий раз спросил, и он в третий раз ответил, а я в третий раз не запомнил.

Они успели вынести два ящика гранат, коробку с кумулятивными и три катушки кабеля, а потом со стороны дороги раздался рев моторов.

Гурьев вошёл в коровник спиной вперёд, не оборачиваясь.

— Вась, броневик, — выговорил он. — И два грузовика. От станицы.

— Далеко?

— Восемьсот. Идут медленно, фары не гасят.

Восемьсот метров по накатанной дороге — это две минуты. Не считая того, что они уже слышали выстрел.

— Все наружу. Цораев, заряды кладёшь сейчас и как есть, длинный шнур, не тяни красиво. Лунарь, машинки, если нашёл — на второй штабель. Гурьев, свой взвод на насыпь, к оврагу, прикрываешь отход. Колька, туда же. Петро — за мной.

— Куда?

— К воротам.

— Васько, ты сдурел?

— Я с мортиркой, — сказал я. — Ты с мортиркой. Лев, за нами, объяснишь на ходу.

Обидевшийся было сапер — Цораеву, минометчику, подорвать все велели, а ему нет! — кивнул и побежал за нами, пытаясь объяснить сухопутному мичману, как заряжать штуку, которую сам видел впервые в жизни:

— Вот кольцо совмещаешь! Граната до упора! Патрон холостой, деревянная пуля, тут в подсумке! Приклад в плечо не бери, лучше в землю упри, а то ключицу сломает!

— Шо⁈

— В землю упри!

Броневик въехал в ворота на скорости, и это его убило.

Если бы он остановился за воротами и работал с дистанции, мы бы ничего ему не сделали. Но у него была задача проскочить и посмотреть, и он проскочил.

Калюжный упёр приклад в землю, как учили полминуты назад, задрал ствол под немыслимым углом и выстрелил.

Первая граната ушла в стену коровника метрах в десяти от броневика.

— Ниже! — заорал Лев.

Вторая попала.

Она попала в борт, чуть выше колеса, и лопнула не так, как лопаются обычные гранаты, а коротко и жирно, будто кто-то со всей дури захлопнул дверь в закрытом помещении. Броневик проехал ещё метров пять по инерции, ткнулся в штабель ящиков и встал. Из смотровой щели пошёл белый дым, потом чёрный. Никто из него не вылез.

Калюжный сидел на земле, обняв карабин, и смотрел на это с открытым ртом.

— От це да…

Грузовики остановились, не доезжая ворот, и с них посыпалась пехота. Вечер перестал быть томным.

Их было много. Не рота, но взвода полтора — тридцать, может, сорок нацистов, и они разворачивались не как обозники, а как люди, которых учили: сразу в стороны, сразу залегли, сразу два пулемёта на флангах.

— Отход! — заорал я. — К оврагу! Гацоев, шнур!

Дальше двор превратился в то, что бывает всегда, когда восемнадцать человек уходят от сорока по открытому месту.

Я стрелял из журавлёвской винтовки, лёжа за колесом машины, и снял двоих, зная, что это ничего не решает. Гацоев поджёг шнур и побежал, петляя. Гурьев с насыпи бил длинными, не жалея.

Салаги побежали не туда.

Они побежали не к оврагу, а вдоль забора, потому что вдоль забора казалось ближе и потому что забор — это стенка, а стенка кажется защитой всякому, кто не привык, что пулемёт прошивает доски насквозь.

Их положили за десять секунд. Троих. Того круглолицего, Кузьмина или Кузнецова, и ещё двоих, чьи фамилии я знал не лучше.

— Куда⁈ — орал Колька с насыпи. — Назад!

Возвращаться было уже некому.

А потом от оврага вдоль забора побежал обратно один человек.

Лунарь бежал не пригибаясь — он бежал так, как бегают по крыше, когда внизу двор с собакой: коротко, рвано, меняя ногу. Добежал, упал, ухватил круглолицего за ремень и потащил волоком, спиной вперёд, потому что переворачивать было некогда.

Гурьев с насыпи бил длинными поверх него, и Гацоев бил, и я бил, и все стволы роты в эти двадцать секунд работали на одного вора.

Он дотащил до угла коровника и свалился с ним в яму.

Круглолицый умер там же, минуты через полторы. Лунарь вылез с пустыми руками, злой и в чужой крови.

— Не успел, — сказал он мне. — Дышал же, когда брал.

— Знаю. Уходим.

Мужики ничего ему не сказали. Мужики вообще молчали — смотрели, как он вылезает из ямы, и потом смотрели ему в спину всю дорогу до оврага.

Заряды сработали, когда мы были в овраге, метрах в двухстах, и это спасло остальных, потому что немцы в этот момент как раз поднялись для броска.